Онлайн книга «Голое поле»
|
Потом он танцевал на одной ноге. Это было неудобно: танцевать на одной ноге. И он просил вернуть ногу, ту – раненую в правое бедро на германском. Но никто не возвращал ногу, и он все вальсировал на одной, вальсировал, пока не упал. Оловянный солдатик больше не стойкий. Когда Тулубьев открыл глаза, то увидал дощатый потолок, серые полотенца на спинке кровати, крест на лбу наклонившейся к нему в косынке женщины. А рядом сидящий на табурете Кострицын широко разевал рот и молча, по-рыбьи, двигал губами. Тулубьев тут же пожалел Кострицына с подвязанной забинтованной рукой и потерявшего речь. Как же он станет ротой командовать? Вот-вот бои, оборона Ростова, а может, и отступление. Но рыба-Кострицын все продолжал беззвучно шевелить губами, а по мимике выходило, будто даже посмеивался. И тогда Тулубьев догадался, это он сам оглох, а не Кострицын разучился говорить. А провалившись, должно быть, на несколько часов, в черное забытье без снов, проснулся утром другого дня, снова увидал Кострицына, заглянувшего в палату лазарета. Тот, подойдя к койке, громко спросил: как тут наш герой? Наклонившись же ниже, прошептал: а чубарую-то не уберег, сдохла Маркиза. Сестричка рассказала, что происшествие с аэропланом отвлекло всех от переполоха с карбидными фонарями. Из Литвиновки выскочил отряд в пятнадцать всадников к тому месту, где случился взрыв. Как доскакали, все кончилось: черная земля вырвана из-под снега, лошадь и человек без движения. И тракт пополз быстрее, безостановочнее, шарахнувшись в сторону при неожиданном одиночном грохоте в поле. А в небе деревянная этажерка, уменьшившаяся до точки. В штабе не могли взять в толк, почему пилот, не долетев до села, скинул бомбу на одного человека. Вот тебе и «один в поле не воин». Выходит, спас Тулубьев чьи-то жизни, ведь от аэроплана, привычно разбрасывающего листовки, никто прятаться бы не стал. На второй день Тулубьев из лазарета сбежал, контузия казалась незначительной и невинной. К тому же началось. За окошками госпиталя чрезвычайно загрохотало. Красные подошли вплотную к селу и встали вытянутым в ширину фронтом, окружая Ростов-Дон. В Инженерной роте настроение вышло: не уходить. Вцепились в ту Литвиновку, как в малую свою родину, как в последний оплот. Продержались семь дней, на восьмой ночью отошли, под прикрытием артиллерийцев. Со всех сторон поступали депеши о сдаче одного за другим населенных пунктов в расположении Первого Армейского корпуса Добровольческой армии. Чем дальше уходили на юг, тем реже гремел оркестр. С зимы до осени двадцатого года прошли, отступая, сотни верст. И лето, с его мощью тепла и духоподъемностью, не прибавило сил и не дало сколько-нибудь значимых побед. Белые войска и марковцы среди них заполонили Крымский полуостров, заняли Ялту, Джанкой, Новороссийск, Симферополь. Осенью стояли в Севастополе, не имея былых надежд и принимая судьбу такой, как есть, свыкнувшись с мыслью, что, возможно, придется покинуть последний клочок русской земли. На отходных путях остались могилы шести тысяч марковцев, и если при том ты – в живых, то поневоле из атеиста станешь стоиком, агностиком, а там и истово верующим в непознаваемого Бога. На путях отхода Тулубьев ни разу не получал вестей из дому, из Зарайска или Москвы. Хотя некоторым неведомыми, необъяснимыми путями военных перипетий приходила почта, правда, иной раз годичной давности. Кострицын донимал: «А вы понимаете ли, если уйдем за кордон, никогда семьи свои не увидим. Никогда…» |