Онлайн книга «Голое поле»
|
— Он был на фронте, помер. — Подстрелили? — Нет, от инфлюэнцы. — Пойдем, деточка. Пуговицы держи, отдерут. Прибыли в сумерках, и чистый колкий воздух на перроне стал радостью после стылой затхлости вагона. Старуха с гусем тут же исчезла в морозной пыли. Женя растерялась. Но поспешила на голоса в конце перрона. И скатилась со скользких ступеней в тот момент, когда стайка ребятишек-оборвышей выхватила сумку у впереди идущей работницы с солдатским ремнем поверх шубы. Работница истошно заорала, где-то сбоку в елках засвиристел свисток. Ребятишки воробьями в разные стороны, а работница с ревом к милиционеру навстречу. От прохаживающегося у саней бородатого дядьки, с треухом на голове, узнала, отсюда до Саввиновой слободы рукой подать, всего ничего – версты четыре будет. Метелью, лесом в сумерках четыре версты. Дядька собирал попутчиков не задорого, две бабы ежились на санях. Подсела и Женя, тронулись. Свисток все свиристел, удаляясь. Дорогой дядька рассказывал одной из баб, кутавшейся в тулуп из овчины, про усадьбу Введенского села, про расстрел здешнего барина, разор барского дома, про его восстановление силами голодранцев-колонистов. Много не навосстанавливали, а разорить другие брошенные дома в селе успели. Когда пришло время расплачиваться, дядька разбудил Женю, схожую с сугробиком в своем пальто на вате. Баб-попутчиц не было, зато сани подъехали прямо под монастырскую стену. Склонившись, нырнула под низкий свод. Сквозь вьюгу дрожало в черном воздухе золото куполов. Кресты возносились. Как же это Рождества нету? Приходил Бог на землю да изгнан был. А приходил, стало быть, рожден был. А был рожден, стало быть, был. Стало быть, есть Рождество и никуда не делось. Что-то кружилось в том черном воздухе, что-то кроме, помимо, мокрого снега. Непостижимо на ходу, почти набегу ощущалось Присутствие, тень оберега… Что-то рядом со всем, во вспоможенье всему происходило, как будто в лесу и монастырском саду шло приветствие Богу и поклонение веток, сучьев, набрякших стволов куда-то звало. Ощущенье природы, подчиненной Ему, не слышной в городе. Словно зримее стало Существованье Само. На узкой протоптанной тропинке на нее, не чувствующую пальцев в модельных ботиках, внезапно налетела знакомая долговязая фигура. — Не ждал, сестренка. А как рад! От позабытого «сестренка» слезы брызнули, закипели, защипали кожу щек. И так захотелось пожаловаться на вагонного обидчика. Не простить, а наказать того. Господь, сколько нас у тебя, как ты с нами со всеми уживаешься… Но не одна, с братом. Не одинока. Папа, папа, где-то ты теперь? Папа, папа, с Рождеством тебя! Отогревалась за чаем с монастырским медом, с собою прихватила калачей: подарок от поварихи Валентину на праздник. Рассказала новости про роспуск больных, грустное прощание, про Метранпажа, печатающего в «красной типографии» воззвания и листовки идти на фронт, про переезд в Фигурный переулок к кастелянше, про бездомность. Брат осунулся, сник, поблек. Лишь рост его при нем. А в одеждах селянина он потерял всякий вид. В тридцать с небольшим – старик, аморфное стекловидное существо, как канифоль. Синего сатина нарукавники висят на гвозде, упреком в бессильности. Брат будто затворник, закрылся от мира и знать про раскол не хочет. Замер как черная даллия подо льдом. Белая армия отступает. Красные то беснуются, то ликуют. А он заперся в келье, и дела ему нет. А монахи? Где же все те монахи, что населяли монастырь? Куда все исчезает? Куда исчезнем мы? |