Книга Голое поле, страница 139 – Галина Калинкина

— Горохом, – откликнулся Филипп.

— Свободой! Теперь могу получить жилье от комитета, нынче в Москве много пустующих квартир, элемент буржуазный выбыл, заселяйся на выбор. Мне вот квартиру твоего профессора предлагали, в семь комнат. Ну все-то не отдадут, а три-четыре занять можно.

— Даламанова? Метафизично, – у Филиппа волосы на затылке зашевелились. Давно слыхал, съехал профессор из Москвы, но чтоб вот так запросто вселиться в апартаменты руководителя самой известной в городе Школы десятников – и предположить не мог. У Филиппа в голове возникло безвоздушное пространство, как на высоте двадцати верст от земли; в голову шли непонятные словечки.

— Напилси ты нынче, иди проспись, – вкрадчиво произнес папаша, заметив, обстановка не в его пользу складывается. День признаний мог навредить семейному делу. Лучше сбавить накал, а после продумать, как наказать Корнейку за бунт.

Но Корней Гаврилыч настроен решительно, тем более что страшные слова произнесены. И отступления быть не может: низвергнуть правителя с трона, добиться отречения, а может, и ссылки. Корней Гаврилыч принял стопку на душу и обратился к жене и сыну:

— Ну, что вы оба, как? С новым миром? Или с папашей в старом?

Филипп отвечал неизвестно кому и неизвестно зачем:

— Перманентно.

Мать не отрывала взгляда от скатерти в пятнах.

Гаврила Макеич прикрикнул на нее:

— Ну, отвечай супружнику твоему!

Мать вцепилась пальцами в бахрому скатерти, прошептала:

— С вами я. С сыном.

Гаврила Макеич победоносно оглядел всех за столом, опрокинул стопку и занюхал коркой черного хлеба.

— Ты же хотела освободиться. Со мной соглашалась. Предательница! Дважды предала. И тогда, как я в поездке… Дура, он нарочно меня отправлял. И теперь ты… А ведь если б не ты, не сын… Как колос в пустом поле… – Корней Гаврилыч вскочил, обронив стул свой. Замахнулся. Но руку и в кулак не сжал, спрятал за спину.

Гаврила Макеич взялся ставить точку, пока победа не ушла из рук.

— А что тебе сын-то? Чего к Филипке взываешь? Не твой он. Ну-ка, скажи!

Голос папаши налился злой силы, как туча за окном, закрывшая разом свет в окошке столовой. И снова все уставились на мать, заплетавшую бахрому скатерти в косички. Мать прошелестела губами, как сухой лист на подоконнике:

— Сын.

— Чей?

— Не твой.

— Чей?!

— Ихний. Папашин.

Филипп хотя оказался несколько потерян после семейных откровений, но быстро восстановился. Он нашел себя в нынешнем робеспьеровском времени. Это его время. Прежде он жил в чужом. Прежняя жизнь – дремота, сон. Нынешняя – бег времени. Некоторая неразбериха инстанций, неряшливость городского пейзажа, перебои с провизией не затмевают невероятных изменений, произошедших со страной, городом, людьми. Людям будто прививку сделали, вивисекцию провели. Люди воспряли, раздышались, почувствовали себя хозяевами, но не хозяевами засранного ныне палисада перед домом или заплеванного парадного, они почувствовали свою умозрительную значимость. Нынче из дворника в управляющие трестом; из солдат – в красные командиры; из посыльного – в министры.

Балет «Щелкунчик» отменен в версии Горского и свою версию готовит Лопухин; Горский слишком Горский, Лопухин всем понятнее. Императорская павловния в саду Эрмитаж – Адамово дерево – названа ныне Беспрерывкой. Не так красиво, но опять же понятнее: коробочки ее цветов сохраняются до следующего сезона цветения, а слова «императорская» и «Адам» старорежимные. Ресторан «У Мартьяныча» – нынче столовая, но не для всех и вход туда по пропускам Наркомата продовольствия, ответственного за введение продовольственной диктатуры. «Модный дом Ламановой» переехал в полуподвальное помещение того же здания на Тверском бульваре, сама мадам, по слухам, то ли бежала, то ли в реквизиторы художественного театра подалась. С запозданием долетели вести о смерти архитектора Кекушева, почил в психиатрической лечебнице, куда был помещен для поправки здоровья.