Онлайн книга «Голое поле»
|
По ком ликуете нынче, братцы? Вы ослеплены и под фугу на дудочке идете на сеанс отрезания ушей, чтобы не только не видеть, но и не слышать. А обоняние-то у вас осталось? Нюхайте, нюхайте, братцы. Ихняя свобода народов скверно пахнет. Вы обманываетесь, вслед за разрушителями присваивая мир одним себе. А как же несогласным быть? Самоизничтожиться? Большевики власть взяли. И у вас хотят забрать вашу землю, предлагая завоевать чужие земли. Нынешняя жизнь – великое искушение возможностями. И вот ты, получивший надел земли, ночную вазу из барского дома и право орать на митингах, стоишь обольщенный и отягченный несколькими смертными грехами вдобавок к прежде нажитым грехам пьянства или разврата. И называешься свободным гражданином свободной страны. Незабвенный «знаток жизни» старший ординатор Тюри прежде говаривал о восстановлении человека. Чем-то покоя не давала та мысль, теперь ясно открылась. Восстанавливать человека? Стало быть, вы человека сперва разрушите, низведете, а потом восстанавливать станете? Какого рожна? Ах, вот они – те самые новые-новые люди, новее новых людей Чернышевского. Реформаторы-колоссы, масштабники, замещающие естественные права на липовые свободы, заменяющие милосердие потребностью завоевывать, частное ставящие в пику общественному, двор в пику целине. Вероятно, благодаря ниспровергателям появились и лишние люди, ненужные люди, опрокинутые, отмененные, люди-предатели, люди-материал, люди-мясо. Большевики власть взяли. Что им ваши болезни? Они мировую революцию раздувают, не до поноса. С проказой сами боритесь. Больное сознание нынче в моде. Они изберут тут среди вас комячейку, издадут резолюцию, науськают и станут требовать исполнения. И если вы, дорогие мои, забудете то добро, что давал вам тутошний персонал, если отречетесь от правил здравомыслия, обречете себя на гибель. Мир рухнет, Дом трезвости рухнет. И солнца так и не выйдет ни одного. Сплошная воробьиная ночь. Будете биться грудками об стены, как обезумевшие, потерявшие ориентиры воробьи, и падать замертво. На койке слева доктор подоткнул край свесившегося одеяла. Раскрыл стеклянные двери палаты и вышел. Пациенты не аплодировали ему. Они спали. По коридору он шел как денщик, схоронивший своего офицера, сподвижника по военным кампаниям, или как старая нянька, вырастившая три поколения дома, шаркая галошами на слоновьих ногах, когда никакая обувка кроме галош не налезает. Дежурная сестра проводила спину доктора жалостливым взглядом и долго слушала удаляющиеся шаги вниз по лестнице с лиственничным орнаментом на перилах. Из кухни на лестницу долетают споры. Визгливый голос кастелянши и вялый Евгении. — Грязной картошку-то кто ж чистить? — Я мыла. — Дай-ка сюда. Не мыла ни че. — Я мыла! — Вона, в земли! — Мыла! — Да рази ж так моють? Эх, ты, теха… — Невыносимо ваше недоверие. Вам картошка важнее чувств. — Чувства не сваришь. На межделях обучу тя картошку мыть. Ну вот, обиделась… А на че? Раздосадованная Евгения прошла в двух шагах и отца на лестнице не заметила. Не в удивление, нынче перебои с электричеством и Дом трезвости чаще погружен во тьму, можно ноги переломать. Доктор послушал булькающий звук тонущих в чанах с водой клубней. Кастелянша чистила умело, одну за другой бросала. Теперь картошка основной продукт питания на Преображенском. В радость подсказка коменданта заготовить картофель в достаточном количестве. Достаточном для чего? Ежели дело так пойдет в молодой советской республике, непрошенно свалившейся на головы, что картошка останется единственным средством пропитания, а пациенты будут прибывать, то запаса не хватит и до середины зимы. Доктор постоял у перил, слушая бульканье и глядя вниз, в полутьму кухонного подвала. Прежде так навязчиво не пахло кухней, теперь же во всем Доме трезвости стоит запах гнилой картошки и квашеной капусты, отчего? Словно разлагающий дух «красного времени» и сюда проник, где персонал изо всех сил пытается поддерживать гигиену, распорядок и режим. Постоял, недоумевая, и задумчиво побрел вслед за Евгенией на свою половину. Из кухни доносилось, как ни в чем не бывало, благостное старушечье пение: |