Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 20 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Один жёлоб немного отклонился в сторону. Володя снял рюкзак и, напрягшись, подвинул его к бочке. “Ты создан для передвижения, а я для поднятия тяжестей”, – говорил он мне. При своей физической мощи и жажде справедливости дрался он редко, но в гневе был страшен. В медовый месяц, когда они с женой даже выносить мусор ходили вместе и какая-то шпана оскорбила его Татьяну похабным комплиментом, разъярённый Володя разогнал всю их кодлу эмалированным мусорным ведром.

Кассы не было. Мы купили билеты у одной смотрительницы, а другая, совсем старенькая, сидевшая с вязанием возле первой, надорвала их и показала, куда идти.

— Это она? – шепнул мне Володя.

— Та женщина умерла, – разочаровал я его. – Не так давно, кстати.

— Ты её застал?

— Она лет пять назад умерла, а дом мы в позапрошлом году купили.

На первом этаже осмотру подлежала только бывшая столовая, большая комната почти без мебели, увешанная газетными вырезками в рамках и переснятыми с оригиналов старыми фотографиями. Среди них висела на гвозде капитанская фуражка с якорем.

— Он ещё и моряк был? – удивился Володя.

— Просто нравилась ему форма капитана речного флота. Если выпьет, ходил в ней по селу. Требовал, чтобы ему честь отдавали.

— И отдавали?

— Почему нет? Местные вообще с юмором к нему относились.

Мы обошли комнату по периметру, разглядывая фотографии на стенах. Те, на которых Каменский стоял рядом с Маяковским и Горьким и сидел в президиуме какого-то собрания вместе со смутно знакомыми усатыми мужчинами во френчах, были старательно отретушированы.

В застеклённых витринах лежали книжки Каменского, выпущенные областным издательством перед войной или сразу после войны. На почётном месте экспонировались две одинаковые, серенькие, в бумажных обложках, малоформатные книжечки с поэмой про Стеньку Разина. Одна была выставлена в закрытом виде, другая раскрыта на середине. Володя вслух прочёл одну строфу:

— Понятно, – саркастически покивал Володя, – чего он такую фуражку носил. Стенька Разин со своими стругами, он кто? Капитан речного флота. Ну и этот туда же.

Поднялись на второй этаж, в кабинет Каменского. К стене между книжным шкафом с полупустыми полками и единственным окном был придвинут письменный стол, на нём – алебастровая чернильница и стальной стакан для карандашей. Вполоборота к столу стояло массивное кресло с полуоблезлой позолотой на высокой, как у трона, фигурной спинке. Натянутый между подлокотниками шнурок предупреждал, что садиться в него нельзя.

— Раньше на спинке были павлиньи перья, – сообщил я Володе. – Почему, думаешь?

— Потому что футурист? – догадался он.

— Потому что кресло – архиерейское.

— Ничего себе! Откуда?

Я рассказал то, что знал от экскурсовода: в 1918 году архиепископ пермский и кунгурский Андроник был расстрелян, кафедральный собор закрыли, владычное кресло вынесли, а позднее оно каким-то образом попало к Каменскому. Он им гордился, показывал гостям.

— Нехорошо. Мог бы вернуть, – осудил его Володя.

— Как ты себе это представляешь? Куда возвращать? Кому? Может, его хотели сжечь, а Каменский спас. Он говорил, что, когда в этом кресле пишет стихи, ангелы подсказывают ему рифмы, – добавил я выразительную деталь, свидетельствующую о его наивной вере в свою миссию, но не подтверждённую никакими источниками, даже устными.