Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 152 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

На даче взрослые часто смеялись, любили розыгрыши. Какие-то отдельные шутки я помню, о некоторых знаю понаслышке. Ходили слухи, что старый хозяин дачи имел винный погреб, и время от времени в шутку начинали его искать.

Об одном розыгрыше Ильфа рассказала сестра его жены. Однажды Илья Арнольдович, загадочно улыбаясь, сказал Марии Николаевне: “Завтра к нам на целый день приедет художник Кукрыникс с женой и детьми”. В воскресенье рано утром открывается калитка, и входят… трое мужчин, каждый с женой и детьми.

В начале июня Константин Павлович одновременно с соседом посадил помидоры, рассаду они тоже покупали вместе. Помидоры всё никак не созревали. И как-то вечером он покрасил их в ярко-красный цвет. Утром, как только сосед это увидел, он бросился к Ротову с криком: “Костя, почему у тебя красные? Почему?”

Ротов любил радио и разбирался в технике, у него был приёмник. Он установил на террасе радиоточку, а из комнаты можно было вещать, и он постоянно кого-то разыгрывал. Например, моего папу разыграли так: как бы настоящий диктор объявил литературную передачу – отзыв Льва Никулина о романе Левина “Юноша”. Отзыв был ругательный. Папа поверил и возмутился: “Каков мерзавец, только вчера его встретил – он так хвалил! Как увижу, набью морду”.

Тогда приёмники ценились по количеству ламп. Как-то к Ротову пришёл знакомый, и между ними состоялся такой разговор: “Костя, я купил двухламповый, а у тебя какой?” – “У меня трёхламповый”. – “А где же третья?” – “А она в уборной”.

Некоторые розыгрыши я помню, но про папу мне рассказал Константин Павлович уже в пятидесятые годы. Они вместе плавали, в середине тридцатых, в Турцию и Италию. Он удивился, когда папа лёг поспать в новом костюме. Оказалось, что Боря не носил новые вещи, пока к ним не привыкнет. Из этой поездки нам с Иркой привезли по платьицу: мне васильковое, а Ирке красное.

В 1940 году после пионерского лагеря я приехала на дачу, когда уже не было Ильфа. Там жили Мария Николаевна и Сашенька. Она напоминала маленькую барышню, нежную, с медно-рыжими волосами и веснушками, в вязаном платьице. С ней гуляла воспитательница в буклях, которую звали “мадам”. Она учила Сашеньку французскому языку.

Наша дача оказалась несчастливой. С ней была связана какая-то мистика. Весной 1937-го умер Ильф – говорили, что перед его смертью на всей даче зажёгся свет. В начале 1940 года на Финской войне погиб мой папа – Борис Левин. Летом 1940-го на даче арестовали Константина Ротова, а летом 1942-го, в Отечественную войну, разбился на самолёте Евгений Петров. Предыдущий хозяин тоже погиб. И когда дачи не стало, наши мамы сказали: “Слава Богу, что у нас её нет”. К счастью, Константин Павлович остался жив и вернулся.

Мы гуляем среди сосен под рассеянным солнцем. Я придерживаю её справа, чувствуя нежную дряблость плоти сквозь ткань тёмно-синего платья.

Каждый наш шаг сопровождает звяканье. Посматриваю с любопытством на длинную чёрную железную палку, деревянную истёртую ручку, золотистый ободок ближе к резиновому наконечнику…

Мне кажется, что я веду маленькую девочку, недавно научившуюся ходить. Ей девяносто семь, но в ней столько детского, и, может быть, в этом секрет её долголетия. А может быть, в том, что она сосредоточена на себе, не умолкает и занудствует.