Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 151 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Днём нас укладывали спать, рядом ставились раскладушки, обычно около огорода, в тени. Одно время мы заладили удирать: делали вид, что уснули, и вскоре вскакивали. Особенно отличалась я. И вот бабушка поставила мою раскладушку рядом с зарослями крапивы. Я забыла про это, вскочила и прыгнула. На мой крик прибежали Ильф и бабушка. Бабушка обрадовалась, что ей удалось меня проучить, а Ильф очень сочувствовал, взял на руки и обдувал. Про бабушку Ильф говорил, что “она в ногу с эпохой”. Бабушка и вправду обладала “активной жизненной позицией”. Недаром она в молодости училась в знаменитом УНОВИСе у самого Малевича. А внешне и не подумаешь – бабушка как бабушка. Вечерами, когда я уже укладывалась спать, бабушка мне читала книжки. Особенно я запомнила “Рыжика” и сказки Андерсена, даже посадили в ящике под окошком душистый горошек. И он вырос с разноцветными цветочками.

Мы взрослых называли по имени и отчеству, они друг к другу обращались по имени и на “вы”. Пожалуй, только папа и Константин Павлович были на “ты”.

Ильф и Мария Николаевна часто сидели на ступеньках террасы и наблюдали, как мы играем, расспрашивали нас и вникали в наши дела. Их занимали наши отношения. Как-то я поссорилась с Иркой и пожаловалась им, и они посоветовали мне быть мужественной. Я переспросила: “Это что, выйти замуж?” Их это рассмешило, объяснения не помню, но поняла, что спросила какую-то глупость, и смутилась, а потом тоже засмеялась.

Иногда Ильф сидел один, снимал пенсне и протирал глаза. Иногда быстро ходил по аллейке, которая вела к калитке. Позже по этой аллейке он катал коляску кофейного цвета на мягких рессорах с Сашенькой. У них в комнате было просторно, светло, но я помню только мольберт, за которым рисовала Мария Николаевна, тахту и обеденный стол, прижатый к стене, на нём стояли какие-то вазочки с печеньем и чашки.

Константин Павлович Ротов рисовал за письменным столом, где у него был идеальный порядок: карандаши отточенные, кисточки чистенькие. Мы часто подбегали к нему, становились за спиной и смотрели, как он раскрашивает рисунки, а Петька иногда стоял подолгу, как заворожённый, и Ротов ему говорил: “Не сопи”. Мне помнится, что он в это время оформлял книжку “Три поросёнка”.

В нашем московском дворе все боялись управдома. Звали его Гусянов. Он ходил в галифе и косоворотке, подпоясанной ремешком, и был грозой не только для мальчишек-хулиганов, но и для взрослых. Всюду наводил порядок. И я, приехав на дачу, всё рассказывала про управдома – Гусянова. Это сочетание “управдом Гусянов” почему-то забавляло Константина Павловича и стало как бы поговоркой. Нам он даже грозил, когда не слушались: “Вот вызовем управдома Гусянова” или “управдома”. И вдруг в разгар лета я увидела, как от калитки шла компания во главе с самим Гусяновым. У него под мышкой красовался волейбольный мяч. Я не поверила своим глазам и помчалась к Константину Павловичу. “Там, там Гусянов!” – крикнула я. Он так поразился, что воскликнул: “Как, тот самый? как же это может быть?” и побежал к калитке. Оказалось, что всё правда. Гусянов пришёл к нам просто поиграть в волейбол.

После поездки Ильфа с Петровым в Америку на даче около ворот стоял автомобиль. На нём никто не ездил. Этот автомобиль, кажется, принадлежал Катаеву. Наконец, у него появился водитель – солидный мужчина, которого называли по имени и отчеству. Мы, конечно, мечтали прокатиться, и Константин Павлович организовал нам прогулку. Погода стояла хорошая, верх кузова откинули, и мы уселись, а провожающие бабушки заохали, что нас продует и мы заболеем. И я, неожиданно для себя, ляпнула: “И у нас потекут сопли”. Тут же Константин Павлович очень строго мне сказал, чтобы я больше так не говорила. Я расстроилась. Мы покатались по посёлку, и никто, конечно, не заболел. Кроме автомобиля, появились в нашем обиходе пустые коробки из-под сигар со стеклянными крышками и с красным кантом по сторонам. Мы пробовали ими дразнить быка в проходящем мимо стаде, пока пастух хлыстом не надавал нам по рукам.