Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 137 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Дело докатилось до суда: кроме нарушения общественного спокойствия, Мишку норовили привлечь за тунеядство, ибо за свою вполне взрослую жизнь он умудрился не запятнать себя никакой трудовой деятельностью.

Мы с мамочкой прибыли из Москвы и лжесвидетельствовали, положа руку на “Конституцию СССР”, что обвинения Айвара не имеют под собой ни малейших оснований, кроме шкурного интереса заполучить наш сельский домик, под сводом которого ютится какой-никакой потомок участника двух революций и двух войн, покинувшего бренный мир и похороненного на Лесном кладбище в Риге на самой что ни на есть почётной аллее старых коммунистов.

Невзирая на пафос нашего выступления, дачу у Мишки отсудили, но и коварному Айвару она не досталась: в наш дом въехал крупный рижский функционер, партийный управленец.

Но пока – потрескивал огонь в камине, пахло гвоздикой, апельсиновыми корочками, корицей – русобородый художник Шашкин варил глинтвейн на всю ораву, праздник продолжался, несмотря на судебную тяжбу. Впрочем, Шашкин в Пумпури доживал последние деньки, он собрался идти по Руси босиком и с котомкой, а также с примкнувшей к нему Серафимой, монтажницей с “Мосфильма”.

С годами брат Мишка сгинет куда-то, исчезнет на крутых виражах, а вот гений Шашкин навеки пребудет со мной, до самых своих последних дней. Запойный читатель Грина, он потребует назвать их с Серафимой дочь Дэзи в честь “Бегущей по волнам”. Но его приземлённая тёща поднимет бунт и наперекор отцовской воле назовёт внучку Виктория. В ответ оскорблённый Шашкин вторично уйдёт по Руси, а в лоно семьи возвратится только тогда, когда Серафима родит ему новую дочку – на этот раз Дэзи! Хотя её все всегда будут звать просто Даша.

— И пусть скажут спасибо, – грозно говорил он нам, – что я не назвал её Фрэзи!..

На Лесном кладбище мы тогда навестили деда Степана: пышный мемориал с венками, помпезными одинаковыми надгробиями – бетонными “подушечками” с мраморными табличками, сияющими белизной, на которых чётко были начертаны имена ушедших в мир иной старых большевиков – русских, латышских, украинских, еврейских, мечтавших о светлом будущем человечества, как бы расплывчаты ни были его перспективы. У каждого надгробия цветник с живой растительностью и типовая скамейка, где мы посидели с Люсей, вспоминая Степана и лето в Пумпури, когда по утрам рыбаки приносили нам свежую копчушку. Матильда меня кормила ею на завтрак. Это было божественно. Всю жизнь я потом искала такую салаку горячего копчения – но тщетно!

Как-то в Дубултах заглянула в рыбный и увидела на витрине те самые золотисто-медовые рыбки! Я встала за еврейской бабушкой дотошной, а та всюду суёт свой нос:

— Скажите, эта селёдка не слишком солёная? Нет? Ну, дайте мне парочку!

— Спинку или бочок? – спрашивает продавщица.

— А что лучше? – допытывается.

— Кому что больше нравится, – меланхолично отвечает продавщица.

— А это килька? Уже разделанная? Не слишком солёная? Ну, дайте мне двести граммов. А что у вас тут вылавливается в Балтике? Одна только скумбрия? А палтус? Как? У вас нет палтуса? У вас этот палтус – из Норвегии? А это что? Ах, это масляная! А выглядит совсем как палтус. Ну, дайте мне кусочек…

Ей-богу, мне уже казалось, этот рыбацкий баркас никогда не покинет акваторию. А что делать? Охота пуще неволи.