Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 102 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Бабаню хоронили дед Вавилыч и бабушка Лина, прежде взявшие её в свой усадебный дом и ухаживавшие за ней, лежачей, с год. Переворачивали от появления предательских пролежней, обмывали, перетирали до мякоти пищу и кормили с ложечки больше девяти месяцев.

И старики уже не помнили, как в людоедские времена по прихоти Лининых сестёр Лёли и Ани (тогда ещё не бабы Лёли и не Бабани) деда вызывали в органы. Пришлось ехать в городскую прокуратуру. Благо городской прокурор оказался, так же как и сам Вавилыч, недавним фронтовиком, трезво отреагировал на кляузу жениных сестёр: Вавилыч якобы их хлеб из печи выкидывает. А хлеб, как известно, всему голова, да ещё в послевоенное время. И дед, послушавшись прокурорского совета – отселить, покупает вековухам полдома в городе, на Чапаева, что через горбатый мосток у базара.

И долгие годы мы ходим мостком и базаром к ним в гости на Чапаева. И после раздолья и веселья бабушкиной и дедовой усадьбы всегда в том, другом дому скучно, как скучно бывает у девственниц, одиноких перестарок. И всегда противно миновать уборную с давно не вычищенной выгребной ямой, тот кислый запах так стоек в памяти. И всегда чувствуется подспудная зависть сестёр-вековух к Лине, щедро пустившей корни в жизнь. Но бабушкино милосердие не имеет предела. Да и баба Лёля и Бабаня с годами смиряются, единственными своими близкими считая сестриных внучат да Вавилыча, которого прежде оклеветали. Да что теперь говорить. И Бог с ними. Христовы невесты.

“Моло-о-окау… моло-о-окау…” — Козевна с сёстрами и братом слышали чинный призыв молошницы и вторящий ему грохот тележки много лет подряд. Просыпались, а уже детство изжито, уже – подростки.

“Моло-о-окау… моло-о-окау…” – просыпались, а уже сами родители. Теперь дом на Подгорной срыт. Яблоневый сад вырублен, остались в сторонке испуганные, жмущиеся друг к другу сиротливые соседские вишни.

После переселения Вавилыч с Линой доживали последние годы в кирпичном доме, в отдельной квартире со всем своим скарбом, со своими прежними привычками и традициями: с тем же строгим иконостасом, комодом-старожилом, с пирамидой подушек под “свадебной фатою”, с вазами синего и зелёного стекла, с произнесением будничных трапезных молитв и чтением на ночь Псалтыри, в круге уюта оранжевого абажура и под тёплым огоньком лампадки. Только запахи изменились: не было чулана с сушёными яблоками и наливкой, не было разноцветных флоксов. Не заходил больше на сидр однорукий Война. И здесь всё реже слышалось привычное: “Моло-о-окау… моло-о-окау…” Из прежних запахов остался только чад лампадного масла и свечей.

Но дух Подгорной устоял, пережил переселение в новые стены и по-прежнему питал домочадцев чудодейственной силой. Старики по слабости здоровья не могли ездить в “свою” церковь за город, но узнавали обо всех событиях в околоцерковной жизни. Их волновало, что после смерти отца Владимира на служение прибыл молодой священник, высланный из столицы в провинцию за какие-то прегрешения в поведении, прежде работавший водителем грузовика и окончивший ПТУ. Семейным укладом его правила попадья, что, правда, не мешало периодическому появлению синяков на лицах у обоих. Синяки те частые смущали прихожан, новое появление отметин вызывало перешёптывания и недоумение у причта, но роптать на священника не полагалось.