Онлайн книга «Яд Версаля-2»
|
Огляделась. К счастью, де Шевреза в зоне видимости не было. На палубе, на полюбившейся ему канатной скрутке, сидел дядюшка Жак и, к моему великому удивлению, улыбался. За эти долгие недели я впервые увидела его довольным и не корчащимся от приступов «морской хвори». Поражённая внезапным преображением своего управляющего, я подошла поближе. И увидела причину, по которой Дюлери забыл о своих проблемах. Около дядюшки Жака, вцепившись в него худенькими ручонками, стоял негритёнок, которого капитан купил в Сен-Луи. Малыш, задрав голову, во все глаза смотрел на своего нового друга и звонко смеялся, сверкая белозубой улыбкой. Дюлери заметил меня и встал, чтобы пойти в мою сторону. Мальчонка вскочил на свои тощенькие ножки и, не отцепляясь от жакета мужчины, мелко потрусил за ним. — Доброе утро, мадам Этель, — широко улыбнулся Дюлери, держа за руку подпрыгивающего мальчонку. — Не знаю, насколько оно будет добрым, дядюшка Жак, но хочу напомнить вам — называйте меня Этель, — я понизила голос, заметив, что к нам прислушивается матрос, шустро надраивающий палубу. — Я рада видеть вас, наконец, в прекрасном расположении духа и добром здравии. — Да это всё мальчонка, Этель, — чуть застенчиво кашлянул Дюлери. — Вышел я на рассвете на палубу, будучи не в силах спать от духоты, да и мутило меня знатно. Прилёг тут на канатах, чтобы забыться. И чувствую, кто-то руку положил мне на голову и по волосам так ласково проводит туда-сюда, и приговаривает по-французски (плохо, правда): «рыжик, рыжик». Глаза открываю, глядь, наш чёрненький мальчонка сидит рядом со мной и по голове меня гладит. Чувствую: а голова-то прошла, и не кружит её, и не болит. Чудодей, честное слово! Я посмотрела на малыша. Он скромно потупился, огромные тени ресниц легли на его тёмные щёчки. И хотя он совершенно не был похож на моего сына, сердце больно кольнуло. Это дитя не знало материнской ласки, а мой ребёнок тоже сидит без матери, которая уплыла за тридевять земель. — И ведь какой упрямый, — продолжал Дюлери, — не откликается на Мишеля и всё тут. Бьёт себя в грудь и говорит: «Я — Монку». Ну, Монку так Монку, только во Франции над ним смеяться бы не стали…. Дальше я уже почти не слышала дядюшку Жака. Уши заложило ватой, всё вокруг оказалось размытым, словно утонувшим в аквамариновом тумане… Очертания предметов стали зыбкими, словно расплавились на палящем солнце, и я покачнулась, почти потеряв ориентацию. Встревоженный дядюшка Жак бережно поддержал меня, а малыш Монку вцепился в мою руку. Так мы стояли минут пять, и я почувствовала, что ко мне стали постепенно возвращаться звуки и краски. Только аквамариновый туман никак не хотел рассеиваться. Я подумала, что это от переутомления глаз, которые столько времени не видели ничего другого, кроме синего неба и такого же моря. — Благодарю вас, дядюшка Жак, — я нагнулась к малышу. — И тебе спасибо, Монку! Ты и впрямь какой-то особенный мальчик. Негритёнок застенчиво улыбнулся, прижавшись к Дюлери. Они ушли, занятые своими, только им понятными разговорами. А я осталась стоять на палубе, облокотившись на борт корабля. Я смотрела в аквамариновый туман. Слушала, как бьются волны о борт корабля. И думала, вспоминала об Эжене. На душе стало так тяжело. Откуда-то из потаённых её глубин накатила обида на него. И злость на себя. Я бросила сына, родных, Францию и мчусь куда-то на Богом забытую Ямайку, чтобы найти человека, который, выйдя из заточения, наверняка, даже не вспомнил обо мне. Неужели он не мог написать мне хоть одну маленькую весточку за эти годы и поинтересоваться, как нам с сыном живётся? Неужели он и правда считает, что мне в Лондоне было весело без него, своего любимого, отца моего ребёнка, с постылым старым мужем…? Уверена, что он писал из заточения друзьям-приятелям, наверное, даже Месье, но вспомнить о своей Этель — это выше его сил… Написал бы мне хотя бы отповедь за «предательство», каким он, наверное, считает мой поступок… Но нет, вместо этого он, наверное, облагодетельствовал всех портовых девок, так и не вспомнив обо мне… |