Книга Яд Версаля-2, страница 13 – Эрика Грин, Silver Wolf

— Что застыли, ротозеи? — грозно прикрикнул на матросов де Шеврез. — Или у вас работы мало? Так я добавлю! — он обернул ко мне своё смуглое обветренное лицо. — Покорнейше прошу простить, ваше сиятельство, но я хочу сразу предупредить, что до ваших ушей часто будут долетать слова и выражения, весьма далёкие от куртуазных, к которым вы, должно быть, привыкли. Но с этим ничего сделать нельзя, увы. Придётся потерпеть. Но каждый раз я извиняться не буду.

В чёрных, как маслины, глазах де Шевреза я увидела, как мне показалось, вызов. А, может, это он и был. Но я не могла не признать, что его слова звучат разумно.

— Ничего страшного, капитан, я ведь выросла в Провансе и не к такому привыкла.

Капитан повернулся к Дюлери:

— Ваша племянница всегда столь отважно встречает обстоятельства?

«Дядюшка Жак» выпучил глаза от изумления и несмело поддакнул дрожащим голосом:

— Да, наша Этель всегда была смелой девочкой.

В душе я рассмеялась от нелепой театральности происходящего. Хотя, по сути, мой управляющий был не так уж и далёк от истины. Только сейчас, стоя у борта корабля, готового к отплытию за многие лье от берегов Франции, слушая крики вездесущих чаек, дерущихся за остатки помоев, и ощущая терпкую смесь корабельных запахов, я поняла, что пускаюсь в невероятную, безумную авантюру.

Но отказаться от неё я не могла. Во имя Эжена, во имя нашей любви…Только вперёд!

До Ямайки оставалось всего несколько дней ходу, когда «Святая Тереза» попала в штиль. Паруса печально обвисли и галеон встал. Ну, как «встал»… Просто перестал плыть в нужную нам сторону. Море — это отнюдь не твёрдая, надёжная земля, тут нет ничего неподвижного и незыблемого. Нас медленно несло морское течение, хотелось бы знать, куда…

Делать было решительно нечего и, чтобы матросы не занимались тайным пьянством и азартными играми (в ходе которых возникали неизбежные ссоры), боцман усадил всю команду за ремонт такелажа. И мы, словно дурно пробритые, сквернословящие, лохматые белошвейки, сидели послушно на палубе, орудуя длинными трехгранными иглами и крючками. Между нами прохаживался капитан, вынюхивая ветер и ворча, как старый брехливый пёс:

— Дьявол бы побрал это безветрие!! Ладно, если простоим пару-тройку дней, а ну как на неделю застрянем, а пресной воды-то в трюмах кот наплакал. Распорядитесь-ка, чтоб кок отнюдь не кормил солониной парней, а то они за сутки водицу-то выдуют!

Боцман мрачно кивал, поигрывая плёткой. А вызванный «наверх» кок сипло доложил, что почти вся вода протухла из-за зноя, остался лишь один небольшой бочонок… Его хватит на пару дней, а дальше оставалось лишь лечь на палубу, почти не двигаться и молиться.

Всем было не по себе. Напряжение добавляла изнуряющая жара. Те, кто умели плавать и не боялись акул (коих мы, благодаря Господу, ещё пока не видывали), — те купались возле бочкообразного поскрипывающего бока корабля. Остальные поднимали в кожаных вёдрах солёную тепловатую воду и окатывались ею прямо на палубе, создавая приличные лужи и добавляя мне, сука, дел. Ночью на палубе же матросы и спали вповалку, кто где, отстраняясь с отвращением от случайного соседа, которому вздумалось во сне коснуться нас горячей рукой или ногой. Ну а днём мы ползали по настилу, на котором из-за жары выступила смола, следуя за тенью парусов. Притихший раскалённый океан резал глаза. В полуденном свете блистало и сияло всё — вода, беспощадное солнце, белые паруса и лужицы на палубе. Глаза у всех покраснели и слезились, мы стали раздражительны, рявкали друг на друга, и капитан распорядился запереть в сундук всё, что может послужить оружием в умелых руках. И совершенно правильно, ибо команда сатанела день ото дня.