Книга Тень ворона, страница 26 – Анастасия Дёмина

— Э-эй! Хозяева? Есть кто дома?

Ответом было молчание.

Иван на цыпочках пересек сени и сунул голову в избу. От большой печи тянуло угасающим теплом потушенного после приготовления еды очага. Крепкие доски пола, похоже, недавно перестелили и хорошо обстругали, судя по их светлой и гладкой поверхности, по которой бегали всполохи от огонька стоящей на столе масляной лампы. В целом изба выглядела вполне обыкновенно, единственное, Иван не заметил ни веретен, ни деревянных игрушек, ни прочих безделиц, что волей-неволей накапливаются в доме с детьми и в хозяйстве, ведомом женской рукой. Все здесь было просто и по-мужски скупо.

Нос притянул Ивана к столу. Он был накрыт на троих, у каждой тарелки стояла кружка с квасом и лежали два ломтя хлеба, а из исходящего паром горшка торчала большая деревянная ложка, будто обитатели дома уже собрались ужинать, но что-то вынудило их побросать все и выбежать из избы.

Поморщившись от урчания в животе, похожего на рычание только вышедшего из спячки медведя, Иван в нерешительности закусил губу.

В ушах снова зазвучал голос Аксиньи:

«Тебе важно убедить их разделить с тобой трапезу. Для них это имеет огромное значение. Сесть за один стол, вкусить из одного котла – по Ту Сторону это сродни соглашению о величайшем доверии, признанию, что вы не просто не враги, но нареченные братья».

Иван с сомнением обозрел стол, разрываясь от противоречивых стремлений. С одной стороны, матушка отхлестала бы его мокрым полотенцем, узнай она, что сын без разрешения съел чужую стряпню. С другой, заспорил на краю сознания лукавый голосок, та же мать слова бы против не сказала, если бы голодный человек стянул с накрытого ею стола краюху хлеба, наоборот – радушно бы усадила его и наложила всего с горкой.

Желудок при этих мыслях свело такой судорогой, что Иван со стоном согнулся пополам. Потирая живот, он снова против воли заглянул в горшок, на распаренную бежево-коричневую массу, и рука будто сама собой потянулась к торчащей из него деревянной ручке.

«Всего ложечку, – пообещал он себе. – Иначе я помру от голода прежде, чем хозяева вернутся. А уж язык общий я с ними найду, они сами пригласят меня за стол, так что я, если так посудить, ничего и не нарушу».

Зачерпнув сверху подостывшей каши, Иван с удовольствием ее умял, приглушая возмущенное рокотание желудка. Чтобы окончательно его угомонить, потребовалось бы, пожалуй, полгоршка, но как бы Иван ни уговаривал себя, что не делает ничего особо предосудительного и хозяева, когда он все объяснит, поймут его, простят и сами предложат разделить с ними ужин, ворчания совести не стихали, и он вернул ложку в горшок.

Правда, теперь на него нашла новая напасть: после разваристой гречи во рту пересохло, и последний проглоченный комок ее встал в горле камнем. Иван несколько раз ударил себя кулаком по груди, но без толку.

«Это мне наказание за самоуверенность и нетерпение», – с тоской подумал он, покосившись на соблазнившую его кашу.

Он без особой надежды тряхнул мехом, помня, что еще в лесу сделал последние глотки, и скосил глаза на стол. Три кружки кваса манили.

Мысленно махнув рукой – гулять так гулять, – Иван поднял одну и большим глотком продавил пережеванную кашу в желудок. Поставив кружку назад на стол, он придирчиво сощурился: кваса в ней стало заметно меньше, чем в двух других.