Книга Проклятый охотник: найти ведьму Пустоши, страница 9 – Елена Эйхен

Если бы только я могла здесь жить! Но ведьмам не место в Эсфире. Поиск Лиссы — единственное, что оправдывало рискованную вылазку.

Я быстро пробиралась к центру, стараясь не привлекать внимания. Воздух становился всё гуще — насыщенный запахами карамели, гари и свежей выпечки, вперемешку с весенней пылью после недавно сошедшего снега. Между уютных цветных домиков мелькнул пустующий каток — большой, с яркими бортами и медными, крепко запертыми воротами. Лёд уже растаял, и теперь сезон начнётся только следующей зимой.

Я проскользнула мимо целой улочки, утопающей в сладком аромате: тёплый ванильный, липкий клубничный, терпкий шоколадный — от кондитерских тянулись призывные шлейфы из духовых шкафов. Сквозь стеклянные витрины мелькали полки с пирожными, вязки с кренделями, кофейные аппараты, глиняная посуда. Дальше — кафе, тесно прижатые к ряду мастерских: кузни, ателье, стеклодувы, гончары, ледорезы — кого только не увидишь в этих местах. Воздух искрил от стуков, шипения и металлического звона.

Я свернула за угол — и тут же оказалась у рынка.

Площадь бурлила, словно котёл. Здесь продавали всё: пряности, свежие овощи, фрукты, масла, ткани, мясо. Чего только не было! Люди галдели, спорили, смеялись. Кто-то бренчал на лютне, другой гнал любопытных детей прочь от прилавка. В воздухе разливался свет — рассветный, мягкий. Я затаила дыхание.

Вот оно — сердце города мастеров!

Но сегодня в воздухе витало что-то иное. Тонкий налёт беспокойства, настороженности. Я растворилась в толпе, стараясь не выделяться, но слух вылавливал обрывки чужих разговоров:

— …и пропала, слышала? Совсем юная…

— …цветочница у Ванторна, да? Мать с ума сходит…

— …говорят, вечером ещё была…

— …в последний раз у цветочного лотка…

— …ни следа, ни записки. Будто в туман ушла…

— …странно всё это. После той эпидемии… хоть и твердят, что миновала…

— …может, сбежала? От такого-то хозяина…

— …куда ей бежать? Мать тут, лавка…

Слова сливались в мутный поток. Страх за Лиссу — острый, живой — перемешивался с вечным, глухим ужасом быть узнанной. Я прижала ладонь к груди — сердце отчаянно грохотало. Мысли путались.

Ряды лотков и палаток растекались во все стороны. Я направлялась к знакомому закутку, где располагалась палатка Лиссы. Шум постепенно стихал. Здесь торговцы перешёптывались вполголоса, искоса поглядывая друг на друга, будто боялись, что слова могут обернуться бедой. Воздух становился плотнее, всё больше наполнялся тревогой.

И вот я увидела его.

Небольшой прилавок под выцветшим синим пологом, перекошенным от ветра, словно согнувшимся в тоске. На нём — лишь пустые плетёные корзины, аккуратно сложенные, но будто забытые. Рядом — несколько ваз, в которых увядали последние цветы — Лисса, наверное, приготовила их ещё вчера. Вода в вазах уже помутнела, как затянутое небо перед грозой. Бутоны поникли, лепестки частично осыпались — на прилавок, на землю. Казалось, цветы отчаянно пытались удержать хозяйку… но не смогли.

Возле одной из ваз валялись садовые ножницы, наполовину скрытые под упавшими лепестками — последнее прикосновение рук, которых здесь больше нет.

У прилавка сидела женщина. Мать Лиссы. Я видела её всего пару раз, мельком — тогда она улыбалась, руки ловко собирали букеты, переплетая стебли и ленты, помогая дочери. Теперь её трудно было узнать. Лицо опухло от слёз, глаза покраснели, стали пустыми, как выжженное поле. Она не плакала — просто сидела, обхватив голову руками, уставившись в одну точку, не моргая.