Книга Яга на выданье, страница 105 – Азалия Фэйворд, Виола Сказгард

Поздним вечером того же дня здесь был устроен не просто ужин, а настоящий, эпический пир горой – из тех, о которых потом слагают легенды, пересыпанные завистливыми вздохами.

Главной героиней вечера, не считая, разумеется, виновника торжества, стала скатерть–самобранка. Эта капризная тканая бестия, последнее время страдавшая жесточайшим кризисом и отвратительным характером, из–за чего на любой запрос выдававшая то пригорелую перловую кашу без соли, то сухую корку ржаного хлеба с запахом мышей, наконец–то взяла себя в руки.

Видимо, всеобщее ликование по поводу спасения Василия Леопольдыча и Всей Тьмутаракани подействовало и на её скрытые текстильную душу. Сбросив оковы уныния, она развернулась во всю свою ширь, явив миру такое кулинарное буйство, от которого у любого неподготовленного гурмана случился бы гастрономический шок.

Стол буквально трещал от явств, жалобно поскрипывая сосновыми половицами. В самом центре, раскинув крылья в позе римского императора на отдыхе, возлежал запечённый до благородной янтарной корочки гусь, густо нафаршированный мочёными яблоками.

Яблоки были настолько сочными, что казалось, ткни в них вилкой – и они брызнут чистым октябрьским мёдом. Чуть поодаль, в глубоком серебряном блюде, млела царская стерлядь, буквально утопающая в жирнейшей домашней сметане, из–под которой кокетливо выглядывали веточки укропа.

Вокруг этого кулинарного ядра теснились румяные, пышущие жаром расстегаи с визигой, чьи открытые «пупки» дразнили обоняние ароматом свежей выпечки, и стопки тонких, почти прозрачных блинов. Блины лоснились от масла и были аккуратно сложены кружевными треугольниками, а рядом в глиняных плошках высились горки чёрной и красной икры – бери ложкой, делай бутерброд толщиной в палец, никто слова не скажет.

Но самый роскошный, поистине царский подарок скатерть приготовила для Василия. Перед ним, занимая добрую треть стола, высился целый ушат сметаны. Да не простой, в которой ложка стоит только от избытка крахмала, а настоящей, деревенской, с лёгкой кислинкой, в которую щедрой рукой скатерти–самобранки была подмешана добрая порция концентрированной валерьянки. От ушата исходил такой мощный, сбивающий с лап аромат, что у всех присутствующих кошек в радиусе трёх вёрст наверняка задергались бы усы.

— Тост! Тихо всем, я требую трибуны! – зычно объявил Петрович, поднимая над головой свою новую пузатую бутыль с мутноватой, но исключительно бодрящей жидкостью.

Эта бутыль была уже третьей по счёту за сегодняшний вечер. Первая ушла на «протирку душевных ран», а вот со второй вышла трагическая, но крайне живописная история.

Днём ранее Петрович осознал, что лес спасён, Кощей посрамлён, а на полянах снова зацвела сон–трава, он пустился в такой неистовый пляс, что позавидовал бы любой ансамбль народного танца. В процессе исполнения сложнейшего коленца с выходом вприсядку Петрович зацепил локтем полку, и вторая бутыль пала смертью храбрых, оросив бревенчатый пол избушки ароматом можжевельника и сивушных масел.

Но сейчас Петрович стоял твёрдо, хоть глаза его и светились предвкушением великого похмелья.

— За нашего пушистого титана мысли! За кота, который одолел самого Кощея Бессмертного! И заметьте, православные, одолел не мечом–кладенцом, не какой–то там дубиной стопудовой, а чистым, высокохудожественным трёпом! За Ваську! – гаркнул Петрович так, что избушка испуганно присела.