Онлайн книга «Иван-царевич и белый сов»
|
— Особое время настает, – сказал хрипло Сов, – завтра уже осенины3… — Значит, завтра к царю и пойдем! – твердо сказал царевич, ощущая бесконечность раскинувшегося над головой неба. Постояли они еще минуту и в терем пошли. Сов – в мастерскую, на топчан, а Иван под самую крышу – в светелку, под соболье одеяло, к ладе своей. Всю ночь над царским теремом грохотала гроза. Лил дождь, гремел гром, сверкали молнии. Опытные старики пугали молодежь: где это видано – на осенины гроза? Ладно бы дождь холодный зарядил, а то ведь сверкает так, что в палатах царских светло, и гремит, словно табун по крышам несется! Неладно это все! Только матушка-царица в своей светелке поясок новый плела да усмехалась. Ей ли не знать, как у ведовки да мага свадьба празднуется? Какие силы собираются, чтобы поплясать в небе над их опочивальней? Забыли жители столичные, как на царскую свадьбу гроза смыла почти месячную засуху. Как гремело и сверкало почти три дня, когда Берендей на Премудрой женился. Правда, свадьба та летом была, никто и не запомнил. А теперь вот сын, Иванушка, ладу привел… Царица уронила слезинку на красно-белый нарядный пояс и не стала ее смахивать – пусть бабкины слезы будущему внуку оберегом станут! Поутру Иван и Елена не спешили вставать. Нежились под собольим одеялом, обнимались, сладко целуясь, пока не выкатился шариком из угла домовой: — Вставай, царевич! Царица-матушка меня прислала, невесту везут! Пришлось молодым подниматься да собираться. Василиса к невестке кикимор прислала – с нарядом замужним, с убором драгоценным, да и сама принарядилась в платье царское, кокошник жемчужный с каменьями, да летник, золотом шитый, соболем отороченный. Чтобы издалека видно было – царица шествует! Тут зазвонили колокола, загудел народ, распахнулись ворота, въехала колымага скромного вида, но стрельцами окруженная, и к высокому крыльцу царского терема медленно, шажочком покатилась. На крыльце невесту сам царь Берендей встречал с сыновьями, да бояр и боярынь видимо-невидимо. А холопы да слуги верные все крыши-заборы обсели, чтобы разглядеть, что ж там за Елена такая Прекрасная! Будто в ответ распахнулась калиточка резная царицыного терема. Шмыгнули оттуда домовые, катнули красную дорожку суконную до самого царского крыльца! Не простую дорожку – заговоренную! Катится дорожка и всех со своего пути распихивает. Народ возмущается, кричит, пытается дорожку эту затоптать, да встать на нее никто не может. Так и докатилось суконце красное до самого крыльца – уперлось в ноги царю-батюшке. Потемнел лицом Берендей, поднял голову, глянул на того, кто посмел своей дорожкой путь для невесты перекрыть, да и застыл, позабыв, как выдыхать надо. Во всем блеске позднего осеннего солнышка шла к нему по дорожке червленой Василиса Премудрая. Кокошник сиял, бармы царские зеленые да алые лучики в стороны разбрасывали, наручи шелк изумрудный прихватывали, летник темно-зеленый, золотом шитый, сиял-переливался. Ничуть не изменилась царица-матушка за десять лет, тоньше разве что стала да печальнее. Но шагала все так же ровно и плавно, аки лебедь белая. И гордость материнская на ее лице цвела! Перевел взор Берендей жене своей за спину и губы в полоску сжал. Иван, сын его меньшой, шел в наряде царском, а с ним под руку, в алом летнике, в алом же платье, да в кокошнике жемчужном – Прекрасная шла потупившись. |