Книга Иван-царевич и белый сов, страница 61 – Елизавета Соболянская

— А нельзя ли этих висельников в баню отправить да одежду им чистую подобрать? – вздохнул царевич. – Обет я дал помогать несчастным…

Трактирщик посмотрел на Ивана, как на душевнобольного, но нехотя окликнул здоровенного молодца, который скучал у входной двери – выходить на улицу под холодный дождь желающих не было.

— Петюня, там эти ханурики под навесом сидят?

— Сидят! – прогудел вышибала.

— Скажи им, что добрый человек оплатил им баню, ужин и чистую холстину. Пусть в баню идут, пока не простыла!

Удивленный Петюня накинул толстый кожаный плащ и нехотя вышел в темноту. Иван со вздохом положил на стол серебреник:

— И накормите их, только без хмельного. Воду мне принесли уже?

Хозяин смел монету и засуетился:

— Сию минуту все будет! Не извольте беспокоиться, добрый человек! Вот буквально минуточку!

Царевич встал во весь рост, сложил на груди руки, так что хозяин невольно оглянулся на пустующее место у двери, и сказал:

— Жду пять минут, а после за монетой приду! – и ушел в “самый лучший номер”, отчаянно пытаясь не уснуть на ходу.

Глава 31

Мылся Иван в почти холодной воде. На постель упал – не помня как, и, наверное, поэтому всю ночь ему снилась какая-то дичь. То Белый Сов ворчал, встряхивая белыми перьями, и уверял, что из-за Ивана не сумел вернуть свой облик. То какая-то горбоносая бабуля лезла с угрозами: “Вот только попробуй мою внучку в обиду дать! Прибью!”, а то вовсе матушка привиделась – в слезах, в черном платке и в черном опашне, словно на похороны собралась.

Так что встал царевич рано. Не выспался, голова дурная, и в животе от вчерашней подозрительной еды бурчит.

Пока умывался-одевался, Елена проснулась. Милая, растрепанная, такая домашняя… Взглянул на нее Иван, и сразу ему полегчало. А потом вспомнил, что красоту эту нужно будет из столицы в ТАЗ отправить, и снова загрустил. Чтобы не погружаться в меланхолию заморскую, пошел царевич вниз – завтрак заказать, да воды теплой чтобы Прекрасной подали, спустился и вспомнил, что вчера Василия встретил. А при нем, видать, и Артемий был.

Братья тут же, в зале, спали, на соломе у двери. Не самое лучшее место, но куда теплее, чем во дворе, под навесом. Они действительно помылись в бане и сменили грязные вещи с чужого плеча на более чистые, но еще более грубые.

Иван сделал вид, что не заметил их. Подошел к зевающей кухарке, заказал плотный завтрак – яичницу, молоко, хлеб, да велел подать горшочек меда.

Старуха, костистая и довольно опрятная, молча кивнула, удалилась на кухню, загремела сковородками. На этот шум начали просыпаться недорогие постояльцы – те, что дремали прямо за столами или на лавках вдоль стен. Со стонами и проклятиями проснулись и царевичи. Они терли опухшие, покрасневшие от долгого загула лица, оглядывались, толкались, в общем, зрелище собой представляли неприятное. Иван отвернулся.

Вскоре спустилась Елена. Расторопная девчонка принесла заказ. Иван ел, пил и молча смотрел на Прекрасную, понимая, что до острой боли в груди осталось совсем чуть-чуть. Дня три – или сколько им ехать до столицы? В город можно не заезжать – обогнуть по лесному тракту и быстрее к отцу. Отдать Жар-птицу, Золотко и… ехать вместе с Еленой в ТАЗ.

Бог с ним, с наследством, с царицыным теремом и прочим. Чтобы хоть иногда видеть внучку Яги, царевич готов был подрабатывать в Академии дворником! А пока смотрел, как она пьет молоко, как слизывает мед с края ржаной краюхи, как улыбается тощей кошке, решившейся попросить подачку… Все внутри пело, но эту песню вдруг оборвал рев: