Книга Елена Троянская. Возмездие, страница 94 – Сьюзен Уилсон

— Какой необычный сон, Ахиллес!

— Я тоже подумал, что это сон или что я невольно стал свидетелем свадьбы морской нимфы. Иногда смертные видят подобные вещи. Но боги не любят, чтобы на них глазели незваные гости. Кто знает, может, истории об их мести тем, кто увидел то, чего видеть был не должен, правдивы? Я тихонько спустился на песок, чтобы они не заметили, что я за ними слежу.

Они шли быстро, смеясь и болтая. Когда девочки были уже возле утеса, что за нами… – тот самый скалистый утес навсегда отпечатался у меня в глазах, – Борей проснулся и чуть не сорвал венок с головы невесты. Она придержала его одной рукой. Возле алтаря ждали три человека, хотя как можно называть тех дикарей людьми. Девочки приблизились к ним, будто в полуночной свадьбе под открытым небом не было ничего необычного. Сначала невеста повернула свою покрытую вуалью голову к Одиссею, который обходил алтарь с корзиной ячменя и кувшином с очистительной водой и отмечал священное место. Потом она повернулась к Калхасу в одеянии жреца, с развевающимися грязными волосами. Третий стоял к ней спиной. Ветер стих, и я услышал, как она говорит: «Папа, где же мой жених? Где Ахиллес?»

Люди называют меня быстроногим. Быстро?.. Мои ноги приросли к земле. Онемев, я смотрел, как Одиссей льет воду на руки Калхасу, а потом Агамемнону. О да, девочка оказалась дочерью Агамемнона, а не нимфой из моря. Ее звали Ифигенией. Первое чистое создание, появившееся на свет в Микенах весной в год своего рождения, она была непреднамеренно обещана богине собственным отцом. Одиссей снял с нее венок и вуаль. Брызнул ей в лицо водой, и она вздрогнула, что Калхас истолковал как кивок согласия.

А я так ничего и не предпринимал. Стоял, будто связанный. Не мог поверить ни глазам, ни ушам. Таких мерзостей ведь больше не происходит. Это было моим оправданием. Моим единственным оправданием.

Каждый из них зачерпнул по горсти ячменя из корзины Одиссея и осыпал им ребенка, разделяя вину за его убийство. Калхас вынул из корзины жертвенный нож. Агамемнон закрыл лицо мантией и отвернулся.

Слишком поздно я стал обшаривать взглядом утесы. Сплошные камни. Ни одной площадки – я знал это, потому что уже ходил там. Я быстроног, но крыльев у меня нет. Я не мог даже крикнуть – в горле пересохло. Я смотрел и тихо молил богов засвидетельствовать эту дикость, это преступление.

Калхас толкнул девочку к алтарю, положив лицом вниз, и она наконец поняла. Она прижала подбородок к шее. А он схватил ее за косу и рывком запрокинул ее голову назад. Она открыла рот, будто собираясь закричать. А потом – о, прости меня… прости меня, Ифигения, – потом, говорю тебе, она увидела меня. Несмотря на темноту, несмотря на расстояние и ужас, она узнала своего жениха. Прямо перед тем, как нож полоснул ее по горлу, я почувствовал, что ее ужас отступил. Его сменило бесконечное осуждение.

— Ахиллес… – прошептал Патрокл.

— Я не заслуживаю жалости. Пожалей девочку. Хоть какое-то утешение мне принесут лишь муки ее отца. Агамемнон рухнул на землю в бесстыдной жалости к себе, а провидец занимался тем, что выливал всю до последней капли кровь невинной девы на алтарь. Одиссей потер руки: работа сделана на славу. А я стоял на виду у всех, хотя о моем присутствии подозревал один только Одиссей.