Книга Дед Мороз и маленькая Настя, страница 29 – Лиза Гамаус

— Нет, — честно ответил он. — Дед Мороз уже уехал. А я… я твой папа.

Слово повисает в воздухе, густое и значимое, как пророчество. Настя широко раскрывает глаза. Она не плачет, не бросается к нему. Она поднимает руку и очень осторожно, кончиками пальцев, дотрагивается до его щеки, будто проверяя, настоящий ли он.

— Папа? — переспрашивает она, и в её голосе не страх, а чистое, бездонное удивление. — А где же ты был?

Мои глаза наполнены слезами. Мне нужен ещё один малюсенький толчок, ещё один её вопрос, и они потекут горными ручьями.

Шашарин с трудом справляется с эмоциями. Я вижу доброе, красивое в своей нежности мужское лицо.

Этот простой, детский вопрос ранит его глубже любого обвинения.

— Я… я заблудился, — с трудом произносит он, глотая воздух. — Но теперь я нашёл дорогу. Благодаря тебе. Ты позвала, и я пришёл.

И только тут, после того как она поняла, что он её услышал, Настя улыбается. Это не просто улыбка, это сияние, которое озаряет весь мир.

Она вытаскивает свою ручку из моей руки, делает маленький шаг вперёд и обнимает его за шею, прижавшись щекой к его щеке.

— Я так и знала, что ты придёшь, — шепчет она ему в ухо. — Я тебя каждый день ждала.

Я реву. Слёзы текут, но я даже не пытаюсь их смахнуть. Это слёзы облегчения, слёзы конца долгой, изматывающей лжи перед своим ребёнком.

Шашарин обхватывает Настю своими большими, сильными руками, прижимает к груди так крепко, будто боится, что она исчезнет, и прячет лицо в её мягких волосах. Он тоже плачет. Плачет, как ребёнок, за все потерянные пять лет.

Я вижу, как его боль и её непоколебимая надежда слились воедино в этом объятии.

Он держит её, не отпуская, может, минуту, может, десять. Потом осторожно отстраняется, чтобы снова на неё взглянуть, и большими пальцами, невероятно нежно, смахивает её слёзки.

— Ты простишь меня? — спрашивает он.

Настя кивает, словно это самый простой вопрос на свете. Потом её взгляд падает на львёнка, приколотого к её плечу.

— Смотри, — она дотрагивается до игрушки, — это мой самый лучший друг. Он волшебный. Тебе нравится?

Шашарин улыбается, его лицо преображается. Я никогда не видела его таким. Для меня нет мужчины лучше и желаннее. Но сейчас речь не обо мне, я это понимаю. И всё же…

И тут, словно ведя незримую нить, он поднимает на меня взгляд. В его глазах уже нет гнева. Есть усталость, принятие и какая-то новая, тихая решимость.

— Подожди тут с мамой секундочку, — говорит он Насте, сажая её в кресло. — Мне нужно… я должен кое-кому позвонить. Показать тебя.

Он отходит в глубь сада, достаёт телефон, быстро набирает номер и подносит трубку к уху.

— Мама, — говорит он, и его голос снова приобретает привычную твёрдость, но теперь в ней слышится непоколебимая уверенность. — Немедленно поднимись в зимний сад. Нет, это не обсуждается. Тебе нужно кое-что увидеть. Нет, всё в порядке. Всё… как никогда хорошо.

Он отключается и возвращается к нам. Мы молча ждём, он садится с нами на соседнее кресло, и мы улыбаемся друг другу. Настя, недолго думая, залезает ему на колени и тихо рассказывает о своём необыкновенном дне, а он слушает, не отрывая от неё взгляда. Я и он, мы оба ещё не успокоились.

Дверь открывается без стука. В проёме Марина Львовна. Она в том же строгом платье, что и вечером, на её лице застывает выражение недовольства и вопроса.