Книга Тайна дома на холсте, страница 31 – Юлия Евдокимова

— Но делать то, что у меня плохо получается, совсем не весело.

Уголки его губ изогнулись в улыбке.

— Всё в порядке. Можете говорить, что думаете.

— Искусство требует… терпения. А у меня его нет. Также, как и жизни. Отец говорит, что я перескакиваю с одного на другое и во мне нет чувства ответственности. А жизнь нельзя прожить легко.

В его глазах заиграл смех:

— Что ж, мне жаль это говорить, но вы неизбежно столкнётесь с чем-то, что создаст вам трудности. Даже у гениев есть свои слабые места. Главное — не позволить этим досадным моментам остановить вас. Проявите настойчивость — и от этого вы станете лучше во всех отношениях.

Веселье исчезло из его глаз, а улыбка стала грустной, словно он представлял, куда меня заведёт будущее.

— Вот, посмотрите, — сказал он, указывая на листья моих деревьев. — Ваше чувство тени и чёткость значительно улучшились за последние несколько недель.

Я моргнула, глядя на размытые пятна листвы на холсте.

— Правда?

— Безусловно.

— Но лес всё ещё выглядит мёртвым. Как сплющенный, безжизненный… слизень.

Он усмехнулся:

— О, всё не так уж плохо. Уже намного лучше того, что большинство когда-либо сможет достичь. Но в любом случае, вы не хотите рисовать пейзажи. Вы сами так сказали. Так что перестаньте так волноваться. Воспринимайте их как упражнения и сосредоточьтесь на мазках, на игре света. — Он указал на прекрасную панораму вокруг нас. — И наслаждайтесь солнцем.

Я вздохнула, смиряясь. Живопись — то же самое, что жизнь? И научившись различать тона, свет и тьму, я смогу делать так же и в жизни? Интересно.

— Теперь, — сказал он, протягивая мне кисть, — изучите, как солнечный свет отражается от ручья, и попытайтесь воссоздать это.

Я взглянула на плоскую сине-серую полосу воды, изображённую на моём холсте, и кивнула.

Вересаев был превосходным учителем. Терпеливый, понимающий и гораздо лучше всех остальных мотивирующий меня делать то, чего я не хотела. Но счастье не может длиться вечно. Это был ещё один урок жизни для четырнадцатилетней девочки. Месяц его пребывания на Кавказе подошёл к концу.

Как я ни старалась делать вид, что мне все равно, выходила к завтраку с воспалёнными от ночных слёз глазами. Моя первая любовь оказалась безнадёжной и бесполезной. Но как многому она меня научила! Даже матушка однажды отметила, что я стала более рассудительной.

Порой, даже выйдя замуж, я представляла, что однажды мы встретимся. Изменился ли он? Научился ли светскому общению? Как пройдёт эта встреча? Узнает ли он ту девочку с Кавказа, которую научил различать свет и тьму не только в живописи?

И вдруг, в одно мгновение, я узнаю, что он оказался нашим соседом в Койволе, а главное — у него есть жена. Теперь меня сжигало нетерпение.

Какая она, женщина, изменившая его жизнь, заставившая отказаться от своей миссии? Стоит ли она такой жертвы?

* * *

Я чуть не пропустила Агриппу — долго прихорашивалась, то так, то этак зачёсывала волосы. Неужели я ей уступлю? Хотя чего я добиваюсь… Я оставила всё как есть и спустилась вниз.

— Агриппина Александровна, представляю вам мою дочь Клеопатру Егоровну Полонскую.

Мне улыбалась очень красивая, стройная дама с зачёсанными вверх каштановыми волосами, румянцем на щеках, ясными глазами. Одета просто, но элегантно: белое удлинённое пальто-кафтан, украшенное тесьмой, воротник-стойка, белая же юбка. Сзади пальто подхвачено в имитации турнюра. Одежда хорошей ткани, дорогая. Как повезло художнику — не только богатая, но красивая и очень молодая жена.