Книга Операция «Зеркало», страница 37 – Дмитрий Штиль

Слева громоздилась стопка из Десятого, учетно-архивного отдела КГБ. Справа — копии личного дела из отдела кадров Академии Наук СССР, добытые через нашего ОДР. По центру лежали выписки из домовой книги, справки из ЖЭКа и рапорты негласных помощников, оформленные как результаты рутинной «установки» по месту жительства.

Я методично, страница за страницей, препарировал жизнь человека.

Сборка психологического портрета сродни работе хирурга: ты должен вскрыть и посмотреть, как функционируют внутренние органы чужой судьбы. Я вчитывался в скучные отзывы рецензентов на его статьи в журнале «Вопросы философии». Я изучал списки его командировок, сверял списки участников симпозиумов, на которых он бывал, искал пересечения с известными диссидентами, отказниками или иностранными журналистами. Я анализировал его потребительские привычки через рапорты участкового.

К концу второго часа передо мной вырисовалась ясная картина.

Фомин был парадоксом. В его деле не было ни единого темного пятна в классическом, уголовно-бытовом понимании. Он не фарцевал джинсами, не скупал у иностранцев валюту, не крутил романов с заезжими аспирантками из капстран. Он не слушал по ночам «Голос Америки» в компании бородатых диссидентов-алкоголиков.

Передо мной лежал портрет истинного, фанатичного идеалиста. Фомин был энциклопедически умен, интеллигентен и абсолютно, патологически честен. Ему было физически больно наблюдать за тем, как стагнирует его страна. Его патриотизм не вписывался в рамки казенных передовиц газеты «Правда» — это был патриотизм хирурга, который видит гангрену и готов отрезать ногу, чтобы спасти пациента.

Вся его жизнь была подчинена логике служения истине, как он ее понимал. И лишь один факт выбивался из этой стерильной картины — его инициативный, долгий контакт с заместителем резидента ЦРУ Ричардом Болтоном в Спасо-Хаусе.

Я откинулся на спинку стула и потер уставшие глаза.

Могла ли это быть чужая игра? Вряд ли. Для тонкой оперативной игры Фомин был слишком искренен, слишком горяч. Нет, это была не игра философа. Но это была импровизационная игра самого Ричарда Болтона. Дипломат понял как и я: Фомина можно убедить в том, что информирование американцев — это единственный способ спасти Родину.

Внутри меня снова вспыхнуло нетерпение Черепа. Хотелось взять этого философа за шкирку, притащить в Лефортово и за пару часов выбить из него всю дурь. Но я вовремя одернул себя.

Игнатьев был прав. Контрразведка не терпит суеты. Это не захват террористов. Болтон — серьезный, умный противник, защищенный дипломатическим иммунитетом. Он играет по правилам, работает мягко, не подставляясь. Фомин тоже пока не совершил ничего противозаконного — разговор об искусстве на дипломатическом приеме к делу об измене Родине не пришьешь.

Здесь требовалась академическая работа. Нужно было набраться терпения, сплести вокруг философа невидимую паутину и ждать, когда он сам принесет американцу первую закрытую бумагу.

Я придвинул к себе тяжелую, похожую на пулемет «Максим», пишущую машинку «Ятрань». Заправил лист бумаги. Пришло время переводить аналитику в конкретный план действий. Официальный документ, который удовлетворит паранойю Зуева и педантичность Игнатьева.

Литеры с металлическим лязгом начали впечатывать черные буквы в бумагу.