Книга Операция «Зеркало», страница 11 – Дмитрий Штиль

Из кухни тут же выглянула Мария Ивановна. Мама приехала к нам неделю назад, взяв отпуск за свой счет на родном предприятии, чтобы помочь Лене с Алексеем. На ней был неизменный цветастый фартук поверх домашнего платья.

— Тсс, Витя, потише ты, — она приложила палец к губам и покачала головой, забирая у меня тяжелый, влажный от снега портфель. — Только-только уложили. Весь вечер капризничал, зубки, видать, режутся. Раздевайся, мой руки, сейчас ужинать будем. Ты бледный, как полотно. Совсем загоняли.

— Нормально все, мам. Работа такая, — я снял пальто, повесил его на вешалку и заглянул в комнату.

В полумраке, под приглушенным светом ночника, стояла детская кроватка. Слышалось мерное, чуть сопящее дыхание. Над кроваткой склонилась Лена. Она поправила одеяльце и медленно, стараясь не скрипеть паркетом, вышла в коридор.

Ее привычная аналитическая строгость офицера КГБ теперь тонула в глубоких тенях под глазами — следствие бессонных ночей и бесконечного цикла кормлений и пеленаний. Увидев меня, она устало улыбнулась.

— Привет. Как на службе?

— Без происшествий, — я подошел и поцеловал ее в висок.

Она пахла детской присыпкой и тем самым шампунем «Кря-кря».

— Как он?

— Температура спала, — шепнула она. — Мама помогла, без нее я бы уже с ног свалилась. Иди мойся, мы на кухне.

Смывая с рук мыльную пену, я слушал звуки квартиры. На кухне шкварчала сковородка, тихо бормотала радиоточка — диктор читал вечернюю сводку новостей. В ванной на веревках сохли бесконечные пеленки. Этот мир разительно отличался от кабинетов Игнатьева и Зуева, от многоходовок ЦРУ и аналитических выкладок Макарова. Здесь не было двойного дна. Только этот теплый запах дома и сопение в кроватке.

Я прошел на кухню и сел за стол. Мама поставила передо мной дымящуюся тарелку с тушеной картошкой, нарезала черный хлеб.

— Совсем Ленуся извелась, — вполголоса ворчала мама, наливая чай в чашки в горошек. — То одно, то другое. А я ей говорю — парень в деда пошел, характером в корень. Вон как кулачки сжимает, когда плачет. Весь в тебя, Витька, такой же упрямый рос.

— Пусть растет, — отозвалась Лена, присаживаясь рядом и обхватывая кружку ладонями. — Лишь бы здоровый был. Наши девчонки из аналитического на днях звонили, говорят, в Четвертом главном управлении Минздрава, в ЦКБ, аппараты новые поставили, ультразвуковые. Говорят, можно даже сердечко смотреть, как бьется. Но туда только по спецпропускам пускают, для номенклатуры.

— Опять ты про свои аппараты, — отмахнулась мама. — Вырос пацан, и ладно. Главное, что спит сейчас. Ты ешь, Витя, ешь.

Я ел горячую еду и молча слушал их. Мой взгляд скользил по кухне. По белым деревянным рамам окон, заклеенным на зиму бумажными полосами. По банке с желтыми драже «Гендевита» на подоконнике. По лицу матери, искренне уверенной в том, что завтрашний день будет таким же предсказуемым, как сегодняшний. По Лене, которая теперь видела смысл жизни в этом маленьком человеке в соседней комнате.

Они жили в стабильной системе, горизонт планирования которой измерялся десятилетиями. Жизнь была расписана на года вперед: ясли, сад, школа, институт.

И только я знал, что будет через несколько лет. В моей памяти из 2011 года мелькнули картинки. Пустые, выметенные дочиста прилавки гастрономов в 1990-м. Обесценившиеся в один день сбережения на сберкнижке. Талоны на мыло и сахар. Стрельба на улицах, братки в кожаных куртках, делящие заводы, на которых сейчас горбатились миллионы таких же простых людей, как моя мать.