Книга Код «Бинома», страница 94 – Дмитрий Штиль

— Товарищ полковник! — капитан с трудом ловил ртом ледяной воздух. — Фон зашкаливает! Это не просто пар!

— Откуда фон, мать твою⁈ — рявкнул Заварзин, бросая сигарету в снег. — Вода и пар не радиоактивны!

— Были не радиоактивны! — отчаянно закричал химик. — Давление перед сбросом перевалило за двести сорок атмосфер! Рубашки промежуточных теплообменников не выдержали! Металл дал микротрещины, и радиоактивный натрий-24 из второго контура прорвало прямо в кипящую воду третьего!

Заварзин почувствовал, как по спине, прямо под теплым полушубком, потек ледяной пот. Архитектура БН-800 не прощала ошибок. Троян всё-таки достал их.

— Мы выкинули в тайгу изотопы, — севшим голосом констатировал химик, глядя на шкалу прибора. — Натрий, цезий… Они ушли вместе с паром. Всё это белое облако… оно фонит тысячами рентген.

Заварзин перевел взгляд на гигантский белый смерч, который продолжал реветь над лесом, медленно оседая на сваренную землю радиоактивным туманом. Ветер послушно подхватывал невидимые изотопы, растягивая их смертоносным шлейфом на десятки километров вглубь Уральских гор.

Стерильная, первозданная тайга, прямо сейчас, в эти секунды, превращалась в нечто иное. В черную, фонящую смертельными рентгенами пустошь. Землю, в которую впиталась тысячелетняя доза распада.

Зона Отчуждения родилась под аккомпанемент трещащих дозиметров.

На столе полковника Зуева лежала развернутая топографическая карта Свердловской области. Знакомые мне зеленые массивы тайги к северу от закрытого города были грубо, с нажимом заштрихованы красным восковым карандашом. Этот неровный, похожий на рваную рану многоугольник занимал пугающе огромную площадь.

В кабинете пахло валидолом и застарелым табачным дымом. Февральское солнце с трудом пробивалось сквозь пыльные окна Лубянки, ложась тусклой полосой на сейф.

Я стоял навытяжку, физически ощущая тяжесть тишины. Прошло три недели с той ночи на БЩУ. Три недели бесконечных допросов, комиссий Минсредмаша, очных ставок с инженерами и написания десятков рапортов, в которых я снова и снова препарировал собственный провал.

Зуев стоял спиной ко мне, глядя в окно на серую московскую улицу. Он сильно сдал за эти дни. Плечи под пиджаком ссутулились, в волосах прибавилось седины.

— Восемьсот сорок квадратных километров, Витя, — глухо произнес полковник, не оборачиваясь. — Восемьсот сорок километров абсолютно мертвой, прожаренной изотопами земли. И это только эпицентр.

Он развернулся, подошел к столу и ткнул желтым от табака пальцем в красное пятно на карте.

— Пар вынес в атмосферу смесь натрия-двадцать четыре, цезия и стронция. Ветер растащил это дерьмо по ущельям на северо-восток. Мы получили радиоактивный язык длиной в шестьдесят километров.

Зуев открыл тонкую синюю папку с грифом «Особой важности». Внутри лежали не оперативные сводки, а сухая, страшная бухгалтерия катастрофы.

— Лесозаготовительный поселок Северный-3 эвакуирован полностью. Людей выдергивали прямо из постелей, разрешили взять только документы. Два пионерлагеря, слава богу, пустые по зимнему времени — законсервированы навечно. Охотничьи угодья закрыты. Три человека из ремонтной бригады теплосетей… — полковник поднял на меня немигающий взгляд. — Те самые, что застряли на лежневке на ЗИЛе. Нашли только оплавленный металл кабины и биологический пепел. Сварились заживо в радиусе термического удара.