Книга Во власти Скорпиона. Большая игра, страница 28 – Александр Майерс, Гриша Громм

Ночью Толик действует. Он пробирается к дому Трофима. Замок на двери старый, ржавый. Несколько точных ударов ломиком — и дверь открывается. Внутри — пыль, паутина, затхлый запах. Скромная мебель, печь, остатки утвари. Ничего личного. Идеальный чистый лист.

Аккуратно, чтобы не привлечь внимания днём, он выносит и сжигает в печи всё, что может гореть: старые бумаги, тряпки. Потом, глубокой ночью, он подкладывает в несколько точек тлеющие угли из печи. Огонь вспыхивает быстро — дом старый, сухой.

Толик отходит на безопасное расстояние и наблюдает, как пламя пожирает последние следы настоящего Трофима. К утру от дома останется лишь обугленный скелет. Исчезновение окончательное. Теперь Трофим — это он.

Он меняет одежду на самую бедную, какую смог найти в закромах дома — поношенные штаны, заплатанная рубаха, драный пиджак. Свои крепкие ботинки он закапывает в лесу, обматывает ноги портянками и надевает старые, дырявые калоши, найденные тут же, в доме.

Он пачкает лицо и руки сажей, что осталась после пожара, делает вид, что не ел несколько дней. Отчасти это правда — он намеренно ограничивал себя с момента получения приказа.

Затем Толик отправляется в путь. Не по дороге, а через леса и поля, как бы делал беженец, который боится лишних глаз. Он идёт медленно, сгорбившись, имитируя усталость и отчаяние.

По дороге он продумывает каждый шаг, каждую возможную реакцию. Как говорить? Тихо, неуверенно, с придыханием. О чём просить? О работе. О крове. О хлебе. Чтобы вызвать не столько подозрение, сколько снисхождение или жалость.

Через день пути он выходит к знакомому по описанию шлагбауму на въезде в деревню Старое Аджи-Кой. Всё так, как описывал граф: унылые дома, ощущение враждебности, витающее в воздухе.

Как только он делает шаг за шлагбаум, из-за домов выходят несколько крепких мужчин. В руках у них вилы, дубинки, один держит явно тяжёлую железяку.

— Стой. Кто такой? Куда идёшь? — бросает самый крупный, с седой щетиной и узкими глазами.

Толик, вернее, теперь Трофим, съёживается. Он делает шаг назад, поднимает руки в безобидном жесте.

— Я… я свой… нездешний, но свой… Трофим из-под Бахчисарая, из Высокого… — его голос дрожит, он специально сбивает дыхание. — Помогите… ради всех богов…

— Какой ещё свой? — цедит другой мужик. — Чего надо-то?

— Дом мой сгорел, — Толик всхлипывает, проводя грязным рукавом по лицу. — Только пепел остался… В своей деревне работы нет, все разъехались… Слышал, тут люди живут крепкие, может, работу дадите… Хоть за корку хлеба готов… Умоляю…

Толик говорит с местным акцентом, который упорно запоминал, разговаривая с деревенскими.

Он намеренно не просит многого. Просит самого необходимого, как просил бы настоящий бедняк, у которого всё сгорело.

Мужики переглядываются. Подозрительность не спадает. Лишние руки в деревне, где каждый на счету, могут пригодиться — Толик это хорошо понимает. Особенно если эти руки будут благодарны за самую малость и бояться лишний раз пикнуть.

— Трофим, говоришь? — переспрашивает седой. — С Высокого? А на что годен?

— Что угодно… — быстро отвечает Толик. — Дрова колоть, воду таскать, за скотиной убирать, что скажете… Я не гордый… Лишь бы не под открытым небом…

Ещё минутный спор шёпотом между собой. Потом седой кивает.