Книга Во власти Скорпиона. Начало, страница 98 – Александр Майерс, Гриша Громм

— Хорошо, — наконец, произносит покровитель. — Смотри у меня. Их владения… и что куда важнее, их родовая магия, кровь Скорпионовых… необходимы. Без этого звена проект «Василиса» будет неполным. Ты ведь в курсе, что мы там собираем.

Пересмешников кивает, хотя «в курсе» — это громко сказано. Он знает обрывки. Знает, что речь идёт о чём-то древнем, мощном, связанном с Изнанкой. Знает, что для завершения какого-то ритуала или создания артефакта нужна именно магия этого вырождающегося рода.

Почему и как именно — для него тёмный лес. Но он видел достаточно, чтобы понимать: ставки в этой игре выше, чем просто земля и доходы с разлома.

— Я прекрасно понимаю значимость, — говорит он.

— Никаких наследников. Никаких внезапно объявившихся дальних родственников. Род Скорпионовых должен быть стёрт. А их сила — извлечена и поставлена на службу нашим целям. Не вздумай подвести меня, Анатолий. Ты знаешь, насколько это важно. Для всех нас.

«Для всех нас» — значит, и для него, Пересмешникова. Значит, его благополучие, его положение, его жизнь привязаны к успеху этой операции.

— Я не подведу, — говорит Пересмешников. — Вы получите всё, что нужно.

— На этом всё.

Это откровенное указание на дверь. Аудиенция окончена.

Пересмешников молча встаёт, кланяется чуть глубже, чем того требует этикет, и уходит, его шаги по толстому ковру беззвучны. Только когда массивная дверь кабинета закрывается за его спиной, он позволяет себе сделать глубокий, неслышный вдох.

До сих пор нет звонка от его людей. Но это ничего не значит. Операция ночная, на глухой территории. Связь может быть плохой. Или они просто ждут утра, чтобы доложить по всем правилам.

Пересмешников выходит на улицу, где его ждёт личный автомобиль.

«Всё под контролем», — ещё раз мысленно повторяет он себе, глядя на огни ночной Москвы. Но где-то в самой глубине шевелится крошечная, холодная червоточина сомнения.

А что, если этот сумасшедший щенок оказался сильнее?

* * *

Приезжаем домой с таким «урожаем», что даже у меня глаза слегка на лоб лезут. Двое моих пацанов ведут под руки пошатывающегося Николашу, остальные тащат скрученных наёмников и ещё трёх перепуганных до усрачки врачей.

Евграфыч встречает нас на крыльце и замирает, как памятник. Его обычно невозмутимое лицо выражает такую гамму чувств — от ужаса до глубочайшего профессионального спокойствия, будто он уже прикидывает метраж нашего подвала. Я чуть не хохочу.

— Всеволод Алексеевич… что это?.. — выдавливает он.

— Сувениры с вечерней прогулки, Родион Евграфович, — бодро отвечаю я, вылезая из машины и потягиваясь. Спина хрустит и становится так хорошо, что я улыбаюсь. — Надо будет оформить.

Ольга выскакивает из дома, поправляя фартук. Увидев процессию, резко останавливается, упирая кулаки в бока.

— Ой, батюшки! Куда ж их всех? У нас же не тюрьма!

— Готовь подвал, Оленька, — говорю я, проходя мимо. — Для всех, кроме этого, — киваю на Николая. — Его пока в кабинет. А я сейчас вам немного помогу, одну комнатку освобожу.

Спускаюсь в подвал, там сыро и темно. Фёдор Свиридов сидит на ящике в углу. Услышав шаги, вздрагивает и прижимается к стене, будто хочет в неё врасти. Вид у него потрёпанный — пиджак в пыли, лицо осунулось.

— Граф… — хрипит он. — Это безобразие! Я подам в суд! Меня будут искать!