Книга ПереКРЕСТок одиночества 2, страница 141 – Руслан Михайлов

— Хорошо, Охотник.

— И вы должны понимать, уважаемые, что я могу повести и сделаю все, чтобы защитить от опасностей… но если вдруг у кого-то на морозе забарахлит старое сердце, разыграется ревматизм или скажет о себе еще какая-нибудь болячка…

— Мы понимаем, Охотник. И благодарим за напоминание.

— Всего хорошего — улыбнулся я, отодвигая записи и наклоняясь над остатками супа.

— Всего хорошего — вежливо произнес Анло и иноземцы пошли прочь. Я неотрывно смотрел им вслед, оценивая ширину и частоту шага, шаркают или нет, как держат спины и плечи, нет ли болезненной скособоченности.

Ну… если судить по увиденному, то эти двое дойти смогут. Но с частыми долгими остановками.

Но слово «смогут» не означает легкого пути для меня. Если я в это впутаюсь — я намучаюсь по полной программе. А я в это впутаюсь по любому. Только им об этом знать не надо. Пусть помозгуют над нормальной оплатой и не пытаются всучить мне пригоршню золотых зубов и несколько сломанных часов.

После того как перекусил, я подремал полтора часика, собрал в сумку два десятка писем, сунул туда же три пары шерстяных носков, пару варежек и белый колючий шарф. Добавил к этому немного выторгованных Матвеем лекарств и пищевую добавку с магнием. После чего тихонько собрался и покинул Бункер. Никаких долгих посиделок в тепле без причины, никакого привыкания к удобствам и безопасности. Я не могу позволить себе такой роскоши. Не могу…

Следующие трое суток — а считать я начал именно сутками, потому что спал урывками и большую часть времени находился в пути — я промотался между Бункером и Берлогой Апостола. Два раза я видел Ахава Гарпунера и каждый раз наши дорожки благополучно расходились.

Немало часов я посвятил изучению окрестностей, за три дня отыскав четыре замороженных трупа. К сожалению, улов был мизерным — видать при жизни они были из совсем уж не думавших о завтрашнем дне сидельцев. Потому и заблудились тут, не имея при себе ни карты, ни нормальных теплых вещей. Трупы я оттащил в Бункер, сдав монастырским для погребения.

Помимо мертвых тел я добыл немало дров и пару сумок мерзлой почвы, отыскал еще стебли и семена трупной травы, доставив все в Холл. Я старательно охотился, добыв за трое суток пятерых небольших медведей. Три ушли в Замок по новому торговому договору, что не делал лично меня богаче, но добавлял красок и тепла Холлу — жилетки, сапожки, мячи, удивительно хорошо вырезанные из принесенных мной бревнышек шары, биты и кегли. Так мало времени прошло, а некогда сумрачный и унылый Холл наполнился светом, теплом, шумом и весельем.

Тут стало настолько весело, что в последний мой приход я увидел семерых гостей из Центра, занявших крайний столик и сидящих вместе с улыбающимся Тихоном, угощающим гостей чаем и комментирующим ожесточенную игру в городки. Не забывали они с интересом поглядывать и на перебрасывающих небольшой мячик старушек.

Охота, поиск полезностей — все это интересно. Но большую часть времени я уделял тренировкам. Когда натруженное тело давало сигнал, что сегодня не стоит нагружать его физическими упражнениями, я просто бродил по снегу, ползал, потихоньку копал, учась создавать укрытия как можно быстрее. Учился бегать на снегоступах и лыжах, последние взяв на время у Апостола. На лыжах я стоять умел — как-никак детство прошло в деревне и любимая бабушка считала, что если мужик на лыжах никакой, то и в жизни таким же будет — беспутным, лыжню торить не умеющим и не видящим. Как я позднее перевел для себя ее слова — не привыкший с детства пробивать себе путь в снежной целине или же не привыкший с детства к регулярному спорту, в дальнейшей жизни не сможет быть ни ведущим, ни ведомым толковым. Не знаю откуда бабушка сделала для себя такой жизненный вывод. Но передвигаться на лыжах я умел и сейчас потихоньку освежал это умение — хотя по-прежнему в основном передвигаясь на снегоступах.