Книга Вершитель хаоса, страница 185 – Марина Адлер

— Иди к черту, Хаос, — произношу я, и мой голос звучит спокойнее, чем то, что на самом деле происходит внутри.

Он замирает, а потом смеется. Это не насмешка, просто искренний смех от которого по моей коже рассыпаются мурашки. Понимаю, что хочется рассмеяться ему в ответ, позволить подняться ко мне и утешить, помочь, ведь чувствую себя ужасно одинокой. Но вместо этого шарахаюсь от перил так, словно они стали раскаленным железом. Сажусь на ступеньку, прижимая ладонь к груди. Сижу так с минуту. Понимаю, что больше не слышу его шагов или голоса. Встаю, осторожно выглядываю за перила – никого.

Начинаю идти, ожидая, что он снова начнет следовать за мной, но внизу слышится только тишина. Мое сердце продолжает биться быстро, но теперь не от страха. От облегчения? Или от чего-то еще, чего я не хочу признавать? Не знаю. И явно не хочу об этом думать. Просто продолжаю идти. Вверх. Все выше и выше, в неизвестность, в надежду, в то, что может стать свободой. Или окажется последним пристанищем.

Но я иду. Потому что остановиться — значит смириться.

Ноги ломит так, что каждый шаг отзывается острой болью прямо в кость. Я считаю ступени, потому что иначе разум начинает скользить в сторону отчаяния, и мне нужно что-то, за что можно зацепиться. Две тысячи триста сорок две. Две тысячи триста сорок три. Может, я уже произносила это число раньше? Не знаю. Не хочу знать, просто продолжаю считать.

Останавливаюсь на одной из площадок, прижимаюсь спиной к стене. Холодный камень давит в спину, и это ощущение кажется единственным настоящим в этом месте. Я вытаскиваю яблоко из сумки — последнее, которое осталось. Оно слегка помялось, кожура потускнела, но запах все еще приятный, когда перед укусом прижимаю его к носу и втягиваю воздух. Откусываю небольшой кусок, медленно жую, позволяя мякоти таять на языке. Экономлю. Всегда экономлю. Хлеб и сыр придется беречь на случай, если путь окажется еще длиннее, чем я предполагаю.

Горло пересохло так, что глотание причиняет боль. Неосознанно вспоминаю свежесть воды, помню, как она текла по горлу, когда пила еще в комнате Хаоса, где все было идеально и безопасно. Отгоняю эту мысль. Не нужно. Не сейчас.

Доедаю яблоко до самой сердцевины, потом сажусь на ступеньку, позволяя ногам свеситься в пустоту за столбиками перил. Осторожно поднимаю одну ногу, разворачиваю импровизированную повязку. Воздух касается раны, и я невольно втягиваю воздух сквозь зубы. Она выглядит плохо. Намного хуже, чем вчера.

Кожа вокруг укуса распухла, покраснела, местами приобрела почти фиолетовый оттенок. Из-под повязки сочится жидкость — не совсем кровь, а что-то более мутное, с желтоватым оттенком.

— Чёрт! — ругаюсь, не сдерживаясь. Голос отскакивает от стен эхом, и я слышу, как он разносится вверх и вниз по лестнице, словно весь дом слушает мои проклятия.

Инфекция. Это инфекция, и я это знаю. Знаю, что если не найду способ её остановить, то рана будет становиться только хуже. Но здесь нет ничего, чем можно было бы её обработать. Нет антибиотиков, нет чистой воды, нет ничего, кроме этого проклятого дома и его бесконечных лестниц с опасными комнатами за ужасными дверями. Я перевязываю рану заново, используя последний чистый лоскут ткани. Когда касаюсь воспаленной кожи, боль вспыхивает так ярко, что на глаза наворачиваются слёзы. Я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не кричать. Металлический вкус крови смешивается с остатками сока яблока во рту.