Книга Бывшие. Ненависть между нами, страница 110 – Марина Мартова

Мятая рубашка. Дурацкая шапочка на голове. Тени под глазами.

Вот так выглядит человек, когда с него сползает всё лишнее.

Коридор вокруг меня живёт своей жизнью. Мимо проходит санитар с застеленной белым каталкой. Где-то тихо звонит телефон. Голос по громкой связи произносит что-то на иврите — я не понимаю ни слова, но сердце всё равно дёргается... а потом тихий металлический скрежет касается острым лезвием слуха.

Я бросаюсь к открывающимся белым дверям раньше, чем успеваю подумать.

Каталка выезжает медленно, и на ней лежит Даша.

Испуганно... жадно вглядываюсь в её бледное лицо, закрытые глаза.

Страх ледяным холодом ползёт по коже… а потом я замечаю, как чуть приподнимается её грудь, и только в этот момент что-то внутри болезненно отпускает.

Живая.

За каталкой выходит доктор Леви. Медленно, устало снимает операционную шапочку.

Бросаюсь к нему.

— Как она?!

* Даша *

Я должна радоваться.

Я жива.

И я радуюсь. Честно.

Каждое утро, когда открываю глаза и вижу белый больничный потолок, яркую полоску света на подоконнике. Радуюсь тому, что моё сердце бьётся, что лёгкие дышат, что я всё ещё здесь.

Но, Боже, как я хочу домой.

Хочу вернуться в свою квартиру, взять в руки свою жёлтую кружку с улыбающимся котом... и почувствовать знакомый запах — не больничный антисептик и лекарства, а аромат книг и лаванды — любимый аромат дома.

В клинике я уже три месяца. Доктор Леви обещает, что выпишет меня через две недели, если анализы будут хорошие.

Ещё четырнадцать дней. Мысленно я уже начала отсчитывать их.

Сижу на краю кровати и держу в руках стакан с водой. Пить совершенно не хочется — после химии всё имеет металлический привкус, даже вода... особенно вода. Такая горькая, будто в ней лежала горсть грязных монет.

Но губы постоянно трескаются и сохнут, и я заставляю себя делать маленькие осторожные глотки.

Тошнота — постоянный мой спутник. Я просыпаюсь и засыпаю с ней. Иногда становится хуже, иногда — чуть легче, но «чуть легче» — это просто немного другая степень «плохо». Нет никакого желания есть.

Мне назначили два курса химиотерапии.

Я знала, что будет тяжело. Мне говорили. Но одно дело — знать, и совсем другое — лежать и чувствовать, как тебя перемалывает изнутри, как собственное тело медленно предаёт тебя день за днём.

Осторожно провожу языком по нижней губе. Кожа сухая, шершавая, с едва успевшей затянуться трещиной в уголке. Морщусь от неприятных ощущений… и ярко вспыхнувших в голове воспоминаний.

Три дня назад я хотела нанести бальзам на губы. Смотрела на себя в зеркало, и что-то во мне сломалось.

Бритая голова. Никаких бровей. Никаких ресниц. Кожа бледная, почти прозрачная, с синими тенями под глазами.

Я смотрела на себя, а видела перед собой совершенно незнакомого человека.

Разве это я?

Из груди сначала вырвался сдавленный писк, который вскоре превратился в громкие некрасивые всхлипывания и крики. Всё, что копилось внутри меня эти три месяца, вырвалось наружу. Я кричала, что я чудовище. Что мне на себя страшно смотреть. Что я не хочу быть пугалом. Моя сиделка Роза обнимала меня за плечи, что-то тихо говорила, но она не справлялась со мной… я не слышала её слов, приступ не проходил.

Не знаю, в какой момент в палату вошёл Никита.

Уже позже Роза сказала мне, что он заглянул и тихо ушёл.