Книга Мастерская Междумирья, страница 16 – Алёна Орион

Он не вскрикнул. Не замахнулся палкой, как сделал бы любой нормальный мальчишка его возраста. Он просто посмотрел на меня — спокойно и с каким-то тихим, упрямым любопытством. Так смотрят на неожиданную встречу в пути: без страха, но с уважением к чужим границам.

— Привет, — сказал он мне. Как человеку. Или, по крайней мере, как равному.

Я каркнул. Коротко и сухо, обозначая, что разговор начат, но кредит доверия еще не исчерпан.

Мальчишка запустил руку в свой мешочек. Достал горсть миндаля. Он не швырнул его в пыль, как швыряют подачку псу. Он аккуратно положил орехи на плоский камень рядом с собой — на расстоянии вытянутой руки, давая мне выбор.

Запах ударил в ноздри. Соленый. Крупный. Именно такой, какой я любил больше всего на свете.

У меня были все причины улететь. Я был старым, мудрым и одиноким вороном, который не заводит друзей среди короткоживущих созданий.

Но миндаль был слишком хорош.

Я остался.

Я стал замечать его в храме каждые несколько дней. На самом деле я и раньше примечал эту серую тень за колоннами, но мало ли нескладных мальчишек топчет храмовые ковры? Я не считал нужным выделять его из общего человеческого шума, пока он не заговорил с богом так, будто они вместе пасли овец.

Услышать свои собственные мысли из уст смертного ребенка — это был удар под дых. Игнорировать его стало невозможно. Оказалось, этот малый не только думает как я, но и знает толк в правильных подношениях. В один из дней, я не выдержал и полетел следом, когда он уходил. Просто чтобы посмотреть, где обитает существо, способное отличить медь от серебра в божьей чаше и при этом не жадничать орехами для птицы. Так я узнал дорогу к их перекошенной лачуге на окраине.

Его звали Леандр. Сын смертной целительницы и Бога Гипноса — я осознал это позже, когда научился пробовать его сны на вкус. Они были другими. Не липкими от жадности, а слоистыми, как вода в глубоком горном колодце. В них застывали образы того, что еще не случилось. Иногда это были крушения кораблей в далеких морях, иногда — тихий шепот заговора в царских покоях, которые мальчишка никогда не видел наяву. Будущее смотрело на него из темноты, и мальчишка боялся этого взгляда.

Я видел со стропил их дома, как он просыпался по ночам — резко, словно от удара. Мать, маленькая женщина с пахнущими мятой руками, баюкала его страхи и давала горькие отвары. Однажды она заметила меня под крышей, прищурилась и сказала: «А, так вот кто ворует мои нитки для шитья». После этого на подоконнике стали появляться орехи. Она была мудрой женщиной: знала, что за тишину и пригляд нужно платить, даже если сторож — всего лишь старая птица с дурным характером.

Нитки я, конечно, брать не перестал. Мне нравился сам процесс кражи, а куда я их девал — не знал даже бог сна.

Первый раз мальчишка услышал меня случайно. Видимо, годы, проведенные мной в прихожей Гипноса, и его собственная кровь сработали как мост, о котором никто не просил.

Их сосед, рыботорговец с лицом залежалого тунца, орал на всю улицу, расхваливая свой сомнительный улов. Его крик ввинчивался в мои уши, и я не выдержал. Я высказал всё, что думаю о его честности и о том, что эта рыба помнит еще сотворение мира. Высказал мысленно, разумеется.