Книга Мастерская Междумирья, страница 14 – Алёна Орион

Я не знаю, сколько живут обычные вороны. Наверное, недолго — достаточно, чтобы пару раз сменить гнездо и вдоволь накаркаться на солнце. Но я задержался. Возможно, дело в близости к Гипносу, чьи храмы пропитаны вечностью, а может, я просто забыл вовремя умереть, увлекшись вкусом соленого миндаля. Так или иначе, я знал людей слишком давно, чтобы питать иллюзии, и достаточно долго, чтобы отличать запах истинного благочестия от аромата оливкового масла, которым жрецы мажут свои плешивые макушки.

При храме жить удобно. Храм — это тишина, застывшая в мраморе, и бесконечный поток тех, кто готов отдать последнюю драхму за право закрыть глаза и не видеть реальности.

Паломники приходят сюда за снами и за их отсутствием. Они молят о сладком забвении или о пророчестве, которое укажет путь их жадности. Они падают ниц, пачкая ковры слезами, и шепчут богу свои мелкие, колючие просьбы: наслать на врага кошмар, от которого тот проснется в холодном поту и больше не сомкнет глаз, вылечить бессонницу от нечистой совести или показать в вещем сне, как ненавистный сосед наконец-то подавился костлявой рыбой. Люди обожают смотреть «картинки» чужих несчастий перед тем, как уснуть самим.

А жрецы? Жрецы слишком заняты геометрией ритуалов, чтобы смотреть по сторонам. Я видел, как они сменяются один за другим. Одни уходили тихо, засыпая навсегда. Другие медленно каменели еще при жизни, превращаясь в ходячие изваяния из торжественности и спеси. Из них выветривалось всё человеческое, оставляя лишь пустую оболочку, обернутую в белоснежный лен. Я никогда не скорбел по ним. Оболочки бесполезны: они не умеют чесать меня за ухом там, где перья зудят от храмовой пыли, и никогда не подбросят орех с правильной траекторией — так, чтобы я перехватил его в воздухе, не теряя птичьего достоинства.

Мой мир был шире и вкуснее их обрядов. Пока жрецы любовались блеском нового металла в жертвенной чаше, я занимался делом — я воровал их съедобные подношения. О, боги, этот миндаль. Крупный, присыпанный морской солью, он хрустел на клюве так правильно, что на мгновение я готов был простить людям их существование. Это был справедливый обмен, если вдуматься. Бог забирал их страхи, я забирал их земные подношения. Все были в выигрыше.

Никто не пытался меня поймать. Никто, хвала небесам, не называл меня «милой птичкой». Для них я был тенью, частью священного интерьера, живым воплощением ночного крыла.

Но была у этой жизни и оборотная сторона. Я слышал их сны — и паломников, и тех самых «окаменевших» жрецов. Сны текли через меня обрывками, как клочья тумана, зацепившиеся за ветки старой оливы. Это не было моим выбором — скорее побочный эффект того, что я веками дышал воздухом в прихожей бога сна.

Чужие видения были до тошноты однообразны. Жадность, прикрытая страхом, и желания, которые человек боится прошептать даже зеркалу. Старый купец каждую ночь тонул в горах серебра, которое давило ему на грудь, но он продолжал грести. Воин видел триумф над врагом — в жизни тот был тщедушным калекой, но во сне вырастал в титана, чтобы победа казалась весомее. Даже у жрецов за их белыми одеждами скрывались сны о власти или о куске жареного мяса в постный день.