Книга Искатель, 2011 № 05, страница 99 – Александр Юдин, Андрей Ивахненко, Журнал «Искатель», и др.

— Конечно. И теперь они будут присутствовать там ежедневно.

Мы сели в машину, она спросила:

— Значит, едем к тебе?

— Не сразу. Сначала я обязан преподнести своей даме букет цветов.

— Но вокруг ни киоска!

— Зато неподалеку имеется один замечательный магазин. Называется он «Флер Шарман» и сегодня, по идее, должен еще работать.

Я запустил двигатель и тронул «старушку» с места...

Солнце едва показало свою пылающую лысину из-за горизонта, а Могильщик, которого иногда, в шутку, звали Харон, был уже на ногах. Он стоял на крыльце своей ветхой хибары и ловил огромными ноздрями дивные утренние запахи. Среди них был тот, что нравился ему больше прочих. Приятное благоухание свежевскопанной земли, с одновременно терпкими и сладкими оттенками. Квазимодо трудился ночью. Он никогда не копает днем, чему Могильщик был только рад.

Сегодня запах земли был вдвое насыщенней. Причина тому одна: Квазимодо вырыл сразу две могилы (спасибо Господу за такого работника). Целых две. Одна рядом со второй. На вкус Харона, слишком «щедро» для такого маленького городишка. Но смерть ведь не разбирается в вопросах административного регресса того или иного населенного пункта. Рано или поздно она заберет всех жителей этого захолустья, и вряд ли на их место придут другие... Но это отступление. Старику просто нравилось втягивать ноздрями эти запахи — результат умелого орудования лопатой и заступом.

Харон вдохнул, насколько позволяли легкие, и медленно выдохнул. На глаза навернулись крупные теплые слезы, будто на ум ему пришли воспоминания печальные и трепетно хранимые... Это не так. Не совсем так. Причиной его слез была старость — то самое состояние, когда глаза могут увлажняться без видимой причины. Он называл это своей кармой, когда старый Могильщик беспрестанно льет слезы, оплакивая всех мертвецов, похороненных им за долгие годы. И это явно не повод тревожить врачей, даже тех, что еще остались в городе.

Он промокнул влагу чистым платком с аккуратно вышитыми на нем инициалами «Д.А.», значение которых было известно только ему. Судьба распорядилась так, что только ему одному...

В кустах барбариса пробуждались цикады — день обещал быть жарким. Харон сунул платок в карман и, вздохнув, вернулся в свою хибару. Запах разрытой земли говорил еще и о том, что день будет трудным. А сегодняшний вдвойне. Поэтому следует привести себя в надлежащий вид: побриться, надеть «выходные» зубные протезы.

Маленькая комната, служившая Могильщику одновременно кабинетом, библиотекой и спальней, утопала в таинственном полумраке. Свет внутрь проникал лишь через узкую щель между застиранными, но опрятными шторами. Привычным, даже изящным жестом он снял с гвоздя старую керосиновую лампу и спичкой запалил растрепанный фитиль. Постепенно комната наполнилась мягким, уютным светом, на какой не способны все эти электрические лампы. Из-за пристрастия к старинному быту многие называли его скрягой и почти все считали чокнутым. В этом не было злобы, консервных банок к его ногам не привязывали, чтобы, потехи ради, прогнать по главной улице, сопровождая хохотом и улюлюканьем. Напротив, люди старались лишний раз его не тревожить, чему, вероятно, способствовало его прозвище, придуманное поколением, почти целиком ушедшим в лучший из миров. На уровне подсознания все они знают, кто проводит их в последний путь. Старик Харон. Могильщик.