Книга Искатель, 2011 № 02, страница 75 – Алексей Шолохов, Владимир Лебедев, Станислав Родионов, и др.

— Эдик, Серафима не вернулась?

— Какая Серафима?

— Твоя жена.

— Ах, та... Звонила, но розы завяли.

— Какие розы?

— Когда-то я подарил ей целый рюкзак роз, так и нес по улице за плечами.

Червь сомнения... Вернее, червю сомнения надоело пребывать в пунктирном виде, и он как бы переполз на яркий свет сознания. Неужели депрессия и отставка Серафимы — все из-за ведуньи? Червей надо давить, поэтому я спросил прямо:

— Эдик, с Нонной связь продолжаешь?

— Да.

И я рассказал, как она якобы изгнала из квартиры полтергейст, как налила в пустой колодец воду, как якобы приворожила мужа... О предсказанных трупах я умолчал, надо еще разобраться с аэропортом. Мне показалось, что мои слова он в одно ухо впускает, а в другое выпускает: да нет, и в одно ухо не впускает. Я разозлился:

— Эдик, как ты не понимаешь, что она мошенница!

— А как ты не понимаешь, что я люблю ее?

Да, любят и мошенниц. Но если влюблен, то откуда депрессия? Не походил он на влюбленного: на лице нет радости, какая-то озабоченность, коньяк пьет с утра:

— Эдик, у меня впечатление, что тебя гнетет подспудная забота.

Он согласился, не раздумывая:

— Да не одна.

— Например?

— Как взять в банке кредит...

— Зачем тебе деньги? — удивился я.

— Переоборудовать квартиру.

— Подо что?

— Под кабинет парапсихологии, где Нонна станет принимать граждан.

— Пусть свою переоборудует.

— Сергей, свою «хрущевку» она продала.

— А где жить будет?

— У меня, я уже прописал ее.

— Что же ты не посоветовался? — спросил я, превозмогая изжогу, огнем запылавшую в желудке.

Мне следовало обдумать ситуацию. Я был уверен, что требовались какие-то срочные меры. Эдик взлохматил шевелюру: красные волосы легли полосами, как языки пламени, словно на голове возгорелся костер. По стеклам его очков бегали алые блики. Не коснулись ли они стекол и моих очков?

Эдик заторопился. Все-таки я успел спросить:

— И как тебе с Нонной живется?

— Нормально, только попугай надоел.

— Какой попугай?

— Нонна принесла. Болтливая птица.

— И что говорит?

— На каком-то иностранном языке.

Изжога взыграла до легкой тошноты. Сдавленным голосом я почти приказал:

— Эдик, отпусти попугая на свободу.

— Пробовал, не улетает.

— Выгони!

— Тоже пытался: клюется, гад.

Работа следователя шума не любит. Большая часть времени уходит на допросы, а они нуждаются в тишине. Но есть очные ставки, когда один человек, в сущности, обвиняет другого. На следующий день после визита Эдика я был только ими и занят — с девяти утра и до семи вечера. Видимо, я не умею проводить очные ставки, у меня они походили на скандалы.

В семь вечера я остался в кабинете один и расслабленно смотрел на стены. Казалось, скандальные голоса свидетелей прилипли к ним и готовы были ожить снова. Или голоса звучали в моей голове? Значит, пора домой. Но зазвонил телефон. Нет, не пора...

Торопливые слова Леденцова прямо-таки сыпались из трубки:

— Сергей, если хочешь размяться, то выходи на проспект и стой на обочине. Я преследую белый микроавтобус.

— Мне не успеть...

— Мы ползем из-за пробок. Выходи...

Почему бы не размяться и не вытрясти из ушей скандальные крики? Я схватил портфель — следователь без портфеля, что опер без пистолета — и выскочил на проспект.

Видимо, пробки были плотными, я простоял минут двадцать, пока не подкатил Леденцов. Он лишь слегка притормозил, дав мне возможность плюхнуться на сиденье. И тут же спросил: