Книга Триумвират, страница 46 – Луций Корнелий

Вернувшись от Фальвуса, я снова оказался один на один с этой вещью. В полумраке позднего вечера поверхность артефакта переливалась мутно-зеленым с золотыми вкраплениями, притягивала к себе мой взгляд. Это чувство казалось скорее приятным, чем пугающим или болезненным.

Магия Великого Пламени была чуждой природе и людям. Она ошеломляла, выжигала, искажала. Но древнее колдовство, берущее свое начало из сил, лежащих в основе этого мира, ощущалось иначе. Мягче, естественнее, притягательнее. От него не раскалывалась голова, а тело не охватывал странный жар. Дару стратега оно работать не мешало. Однако и стихийное колдовство могло уничтожить или поработить человеческий разум. Я прекрасно помнил прошлого владельца зеркала и чем он закончил. Помню и Екила, потерявшего интерес к людям. Однако после всего мной пережитого сильно опасаться зеркала как-то не получалось. Я же с таким количеством всякой хтони уже взаимодействовал. Выработал иммунитет. Однако как бы не попасться на «эффект Колобка». Который ушел от всех зверей, пытающихся его честно и прямолинейно съесть, но попался хитрой, «дружелюбной» лисе.

Однако пока я довольно спокойно созерцал поверхность зеркала, ощущая как мой взор затягивает внутрь. Там уже начал возникать какой-то новый образ. Вслед за картинкой пришел звук. Я еще видел очертания своей комнаты, а уши мои уже наполнил гулкий, ритмичный перестук ритуальных барабанов. Мне постепенно открывался образ ночного пляжа. Десятки смуглых, практически обнаженных фигур туземных воинов, вооруженных копьями, луками и двуручными палицами с каменными лезвиями по бокам. На белом полотне песка были разбросаны яркие пятна костров. Морская вода же казалась черной бездной и лишь отблески огня обозначали небольшие волны, сонно накатывающиеся на берег. Туземцы собрались полукругом около двух человек: рослого их соплеменника и среднего роста, худощавого имперца. Хотя имперца ли? Думаю, этот человек явно происходил из какой-то провинции, так как на шаддинца, сэйфа или северянина похож не был. Однако облик его сильно отличался от канонов имперской моды. Все руки и большая часть торса были покрыты орнаментом татуировок, сделанных, думаю, в разных частях света. Тут были грубые партаки, набитые будто костяной иглой или гвоздём — удел каторжан, ритуальные узоры, дополненные шрамами, которые навевали мысли о шаманах примитивных племен, и сложные произведения искусства восточных мастеров, сочетающее несколько разных красок и изображающие божеств посреди райских кущ. Лицо татуированного обрамляла короткая бородка, заплетенная в небольшую косичку. На ее конце болталось специальное золотое украшение с тремя зубцами, указывающими вниз, и рубином по центру.

— Я бросил вызов. Ты выбираешь. — обратился к татуированому рослый, мускулистый туземец.

Лицо дикаря покрывал узор грубых шрамов. Должно быть, следы каких-то воинских инициаций.

— Ножи. Там. — ответил татуированный, указывая на воду.

Им поднесли два почти одинаковых ножа из непроницаемо черного обсидиана с белыми рукоятками из, полагаю, человеческой кости. Туземец слегка надрезал сначала свою правую щеку, затем левую, попробовал на язык кровь и, дернувшись всем телом, издал бешеный крик. Видимо, с помощью этого нехитрого ритуала он приходил в состояние некого священного гнева. Его татуированный противник вел себя спокойнее. Он зашел в воду по пояс и поманил врага к себе. Туземец ринулся за ним, поднимая брызги, а барабаны ускорили бой.