Книга Сколько волка ни корми, страница 173 – Карина Володина

— Скажи, – и Солн за ней повторяет. – Ну же, Враша – скажи ей. Слышишь, говорит же она: не осудит, не обидит… Хотя обидеть бы стоило. Хоть немножко. За всё хорошее.

Держит Бая Врана за руки, в глаза ему смотрит – и впрямь ни осуждений, ни обвинений в них Вран не видит.

И совсем почему-то Вран не удивляется, всё это услышав. Доверчива Бая, вернее, готова всегда ему поверить, но не глупа – должен был этот миг настать когда-то. Рано или поздно. Так или иначе.

— Ни зрение твоё я никогда не оскорблю, ни память твою, ни разум, – начинает Вран. – Но…

— Вран.

И чуть сильнее пальцы Баи запястья его сжимают, и требовательнее, пронзительнее взгляд её становится. Сглатывает Вран – все речи свои увилистые проглатывает.

Может, действительно…

— Ну же, ну же, Враша, – оживляется Солн, чутко перемену в нём уловив. – Сколько можно племяннице моей голову дурить? Есть же в тебе хорошее что-то, знаю же, не один час с тобой на границе провёл – так давай же, загляни в себя, в душу свою загляни да откопай это хорошее након…

Прерывается вдруг Солн. Взглядом, всю ласковую насмешку вмиг утратившим, в сторону куда-то мечется – и прислушивается как будто.

— О нет, – едва слышно он выдыхает. – О нет, нет, нет. Ты куда идёшь, милая? Кто же тебя отпустил?

И моргает Вран – и исчезает Солн за моргание это.

Как ветром сдуло.

И к кому обращался – не понять. Может, девку деревенскую какую учуял, ночью в лес полезшую? Неужели и в посмертье людям помогает? Загадочна душа волчья.

Загадочна душа волчья – но главное, что души этой и след простыл. Не пялится Солн больше на Врана, уголёк в груди каждым словом едким разжигая, не поддакивает словам Баиным да сверху своими не сыплет. Вот и хорошо, что как под землю провалился – и ещё лучше, если до утра там и останется. Рассеиваются во Вране сомнения, чувствует он во всём теле лёгкость небывалую – как после сна хорошего, крепкого поутру бывает.

Смотрит Вран Бае в глаза.

И свои сужает хитро.

— …но, знаешь, если кажется тебе, что Хозяин на меня за что-то рассерчал – то к нему за объяснениями идти надо, а не ко мне. Ну откуда же знать мне, на кой лес он ко мне приходит да что он на ушко лесавкам своим нашептал? Я ведь, пойми меня, красавица, не знаток нравов ваших лесных. Я и твой-то нрав познаю только, тебя только изучаю – может, на этом и сосредоточимся? Очень мне хотелось бы, например, юбку эту изучить.

Выгибает Бая снова бровь, но не отталкивает руки Врановы, на стан ей ложащиеся и ниже, к юбке скользящие.

— Значит, не хочешь говорить? – просто спрашивает она.

И вновь – без обиды, без осуждения. Как будто и не надеялась она особо, что Вран с первой же просьбы душу перед ней свою вывернет.

Да и вывернул бы Вран, да и не жалко ему бы было – только его собственная душа, к сожалению, чужой теперь сопровождается, и совсем он не желает её Бае показывать.

— Значит, немного помолчать хочу, – так же просто Вран отвечает. – Наговорился я уж со стариками, красавица. И их так много слушал, и им так много отвечал… А душа-то отдохнуть хочет.

— Ну, давай отдохнём, – хмыкает Бая.

И впрямь больше к разговору этому опасному не возвращается. Вран надеется – забыла.

Потому что сам он очень быстро об этом забывает.

Кажется Врану, что на болотах что-то не так.