Книга Искупление сына Одина, страница 68 – Mythic Coder

Наконец меч Ингрид с шорохом лёг ему на плечо. Тор выдохнул сквозь зубы, опустил свой клинок и, не глядя по сторонам, кивком указал на бревно у стены. Они сели рядом, всё ещё тяжело дыша, чувствуя, как вспотевшие под кольчугой спины быстро остывают от ветра.

— Ты спишь спокойно после того берега? — спросил он, не сразу узнавая свой голос, слишком тихий для двора, где звенит сталь.

Ингрид какое-то время молчала. Рассматривала ладони, мозолистые, иссечённые мелкими порезами, будто искала ответ в тонких белёсых шрамах.

— Бывает, — сказала наконец. — А бывает, что слышу, как кричат. Не лица даже… просто крик. Как если бы море вдруг заговорило чужими голосами.

Она перевела взгляд на ряды мишеней у забора, где другие били по щитам, и угол её рта дёрнулся.

— Но я помню и тех, кого мы вывели живыми, — добавила она тише. — Тех, кого не дали добить, кого спрятали в тени, пока огонь проходил мимо. Если думать только о тех, кто упал от моего клинка, руки станут каменными.

— Разве это не… одно и то же? — Тор сжал пальцы на рукояти, всё ещё лежащей на коленях. — Кровь — она либо есть, либо её нет.

— Нет, — покачала головой Ингрид. — Если начать считать каждую каплю, можно сойти с ума. Ты будешь видеть их на снегу, на воде, в чаше с похлёбкой. Но если совсем не считать… это значит, что тебе всё равно, чей крик стих. А так нельзя. Не для тех, кто идёт в поход по своей воле.

Она подняла на него глаза, прямые, усталые для её возраста.

— Слава, о которой поют скальды, — это не только красивые слова, Тор. Это попытка дать смысл тому, что мы творим. Иначе всё, что мы делаем, — просто рука, опускающая топор.

В груди у него что-то шевельнулось, словно далёкий гром прокатился по горам. Он вспомнил лицо мальчишки у монастырской стены, девичьи пальцы, цепляющиеся за ворот его туники, вкус железа на языке.

— Для меня ваши песни всегда были… громом и молотом, — выдохнул он. — А теперь в каждом слове слышу стон.

Ингрид чуть улыбнулась, без насмешки, как человек, который тоже это слышал.

— Значит, ты наконец слушаешь, — сказала она. — Может, в этом и есть настоящая слава — помнить всех, кого коснулся клинок, и всё равно подниматься утром, чтобы снова выходить во двор.

В оружейной пахло маслом, сырой древесиной и старой кровью, въевшейся в дерево стоек. Тор сидел на низкой скамье, проводя камнем по лезвию меча, слушал, как металл отзывается глухим шорохом. Рядом Торстейн проверял наконечники копий, пальцами привычно ощупывая втулки, чтобы не болтались.

Сквозь приоткрытую дверь было видно двор. У корыта толпились пленные, получая похлёбку. Один из них, долговязый подросток с слишком острыми ключицами, держал миску обеими руками, но почти не ел, только перемешивал густую массу, словно не мог заставить себя проглотить.

— Он худеет, — негромко сказал Тор, не поднимая глаз от меча. — Падает от каждого ведра. Он почти ровесник Кнута был бы.

Торстейн фыркнул, не отвлекаясь от копья.

— Трэл, который не держит ведро, не держит и жизнь, — бросил он. — Не выдержит работы — продадим. В южных землях любят таких, тихих. Не стоит ломать голову о том, что уже треснуло.

Камень в руке Тора замер. Он медленно поднял взгляд на Торстейна.

— Если дальше ломать людей, как щепу, — сказал он глухо, — однажды некому будет держать щиты за нашими спинами.