Книга Искупление сына Одина, страница 24 – Mythic Coder

У ближайшей стены хмыкнули двое мужчин, но смех вышел коротким, неуверенным. В её словах звенела насмешка, но под ней Тору явственно слышалось другое — тот самый непрошеный интерес. Ингрид не отвернулась сразу, задержала взгляд, будто пыталась понять, кто перед ней: трэл с удачей, любимец богов, которых она не особенно почитала, или чужак, чья сила ещё обернётся Хассвику либо спасением, либо бедой.

Тор, чувствуя на себе эти разные взгляды, понимал: его дар уже перестал быть только его делом. Деревня начала привыкать к мысли, что «мальчишка с берега» может вмешаться между смертью и живыми. А там, где люди привыкают, появляются ожидания и требования. И самое тревожное было в том, что он сам ещё толком не знал, на что способен — и какой ценой каждый раз платит за то, чтобы чья-то кровь перестала капать на серые доски причала.

Ночью, когда в длинном доме уже стихли голоса и только кто-то редкий покашливал во сне, Тор лежал на своей жёсткой подстилке в углу и смотрел в тёмный, закопчённый потолок. Солома под спиной кололась, шкура плохо держала тепло, но сон не приходил. Внутри всё ещё звенел день, как туго натянутая струна.

Он снова и снова прокручивал в голове момент у причала: скользкие доски под коленями, тонкая нога Лив, горячая от боли, и то странное тепло, которое поднялось из груди к пальцам. Как оно лилось в чужую рану, как будто часть его самого уходила в эту крошечную девчонку. Почему от этого ему стало хуже, чем после любой драки, чем после самых тяжёлых тренировок в Асгарде?

Слова Одина всплывали в памяти сами собой, будто их шептал кто-то из тёмных углов: «Лишаю тебя силы, лишаю молота. Оставляю дар лечить раны смертных. И одно право — обратиться ко мне с просьбой». Тогда это казалось пустой заменой, обрубком вместо настоящей мощи. Сейчас, после Лив, этот дар вдруг обрёл вес, похожий на кандалы.

Мысль о том, чтобы уже сейчас позвать отца, вспыхнула, как молния: потребовать вернуть молот, тело бога, прежнюю силу. Вернуть всё назад, стереть холод моря, боль в мышцах, эти бесконечные дрова и хлев. Представить было легко: гром, раскалывающий небо над Хассвиком, Радуга под ногами, тяжесть Мьёльнира в ладони. Сладко — до тошноты.

Но вместе с этим в груди поднялось другое чувство — тяжёлое, липкое, похожее на трусость. Позвать Одина сейчас значило признать, что он не выдержал первого же испытания, что море, дрова и одна детская рана оказались сильнее сына грома. Тор стиснул зубы, чувствуя, как ноют от напряжения челюсти.

Он перевёл взгляд в сторону узкого проёма двери, где виднелась полоска ночного неба, затянутая облаками.

«Не буду просить, — подумал он, будто бросал вызов самому небу. — Не раньше, чем докажу, что могу выстоять в этой жизни сам. Без молота. Без грома. В их грязи, в их боли».

Но даже после этого решения внутри всё равно шевелился немой вопрос, который он не решался произнести вслух. Зачем богу, привыкшему ломать, руки, которые лечат? Зачем тому, кто всегда был молнией, становиться теми, кто зашивает после неё раны? Ответа не было. Только треск затухающего угля в очаге и тяжесть чужого мира, легшая на него, как слишком плотное одеяло, из которого уже нельзя выбраться одним прыжком в гром.

Утренний воздух резал кожу так, будто в него подмешали мелко толчёный лёд. Тор тащил охапку дров к длинному дому, когда вдруг услышал, как его имя громко разрезало двор.