Книга Искупление сына Одина, страница 18 – Mythic Coder

Тор чувствовал, как внутри у него поднимается тяжёлая, вязкая волна злости. Он уже знал, что в этом слабом теле живёт странный дар — лечить раны, затягивать порезы, успокаивать лихорадку. Пальцы сами тянулись вперёд, к горлу мальчишки, к его груди, к тому месту, где жизнь ещё цеплялась за тело. Но взгляд, брошенный мельком, был беспощаден: сломанная шея, дыхание, рвущееся хрипами, стеклянный страх в глазах. Это был тот случай, когда даже боги не любят вмешиваться.

Он стоял у порога, стиснув зубы, и казалось, что каждый судорожный вдох ребёнка отзывается у него в груди. Не громом, не желанием ударить, а бессильной злостью на всё сразу: на хлипкую доску, на мокрый снег, на слова о «воле богов», сказанные так, словно этим можно залатать треснувшую кость. На самого себя — за то, что не может протянуть руку и просто вернуть жизнь, как раньше, одним усилием.

В какой-то момент хрипы стали тише. Мать вскинула голову, будто надеясь, что это к лучшему, но через миг поняла — грудь мальчишки больше не поднимается. Кто-то перекрестил воздух ладонью, кто-то повторил то же самое «так должно было быть», уже без особой убеждённости.

Тор продолжал стоять у порога, словно его прибило гвоздём к этому месту. Он видел, как жизнь ушла из маленького тела так же буднично, как уходит тепло из остывающего очага. Никакого знака с неба, никакой песни. Только ещё одна тень в доме у фьорда. И тяжёлая волна бессильной злости внутри, которая не находила выхода ни в гром, ни в молнию, ни в слово.

После того как дыхание мальчишки окончательно стихло, женщина закрыла ему глаза дрожащими пальцами. Кто-то молча подал ей кусок грубой ткани, серой, с зацепившимися соломинками. Маленькое тело завернули плотно, как заворачивают лишнюю тушу рыбы, только движения были осторожнее, мягче. Двое мужчин подняли свёрток и отнесли в сторону, к дальней стене, там, где ставили тела, пока решали, когда идти к скалам и морю.

Женщины ещё какое-то время всхлипывали. Одна шептала что-то о том, что «такова доля», другая тихо укачивала на руках младшего ребёнка, будто стараясь укачать собственный страх. Но время в Хассвике не останавливалось. Через час та же рука, что стирала слёзы с лица, уже резала рыбу у стола, мешала похлёбку, поправляла дрова в очаге. Горшки не ждали траура: живых нужно было кормить.

Мужчины, посидев немного молча у стены, вскоре снова заговорили. Сначала пару слов о мальчике — «лазил, где не надо», «доски давно просили замены», — а потом речь сама собой перетекла к дровам: сколько осталось на зиму, хватит ли до весны, кто пойдёт в лес, если снег ляжет глубже. Потом заговорили о море, прикидывая, когда снова выходить за рыбой, учитывая ветер и ледяную корку по краям фьорда.

Смерть ребёнка легла в их разговоры, как ещё одна отметка в длинном ряду потерь. Не первая, не последняя. Как сломанная лодка, как корова, что не перезимовала. Не потому, что им было всё равно, а потому что за каждым днём стоял следующий, и тот требовал рук, сил, еды.

Тор стоял у стены, слушал эти разговоры и чувствовал, как его собственные прежние слова о «дешёвых жизнях» отзываются внутри глухим фальшивым звоном. Ещё недавно он был уверен, что смертные легко заменимы, что их кровь — просто топливо для песен. Но здесь, в тесном доме у фьорда, каждая смерть была дырой, через которую холод входил в чью-то семью. Просто о ней не кричали, чтобы не дать этому холоду разрастись.