Книга Я не я, страница 55 – Аисс Виал

Дункан не успел ничего и сообразить: поблагодарить бы… спросить, как оказался здесь… и где это здесь? …про брата его… кто таков? Черт его знает!

Вдруг юнец обернулся у выхода и бросил напоследок через плечо:

— За соратника не волнуйся, жив он, приходит в себя, сама для него за целителем бегала! — и «сквозняком сдуло» пришельца.

— САМА? БЕГАЛА? — не удержался Дункан Маккоул, испрошая у тишины конюшенного хлева разъяснение. Удивлению не было предела: — Вот те раз! Девчонка!

Чудно! А действительность принять придется!

Что это она… ОНА! Г-м-м… говорила насчет соратника? Кто с ним оказался в этой неволе? Вспомнить бы? Донован? Ленокс? Или, быть может, Роб? В биваке лишь они с ним были! А что с остальными тогда? Бедолаги!

Рано она убежала! Расспросить бы обо всем. Теперь гадай! Кипи от гнева, скованный по рукам и по ногам неразрывными цепями!

Чуял он беду! Весь путь из Данноттара, все время пребывания в Крейгмилларе, в стане войск Вильгельма. Эх, нелегкая взяла-таки!

В конюшню снова кого-то нечистая позвала. На этот раз сразу двоих. Один в рассвете лет, по всей видимости, кузнец: кожаные куртка, фартук, высокие сапоги с толстой подошвой, лобная повязка — все указывало на это. Другой, повидавший на своем веку, но сил еще полон, телом крепок, движеньями ловок.

Оба близко к нему подошли. Кузнец руки скрестил у груди, да говорит:

— Ну, что, горец, клятый? Свести б с тобой счеты! Да отца жалко! — подбородком указал коваль на стоящего рядом. — Слово дал тебя он переправить арабам. Видать, хорошо ты насолил и своим, и англичанам. Нигде не мил. Месть добрую тебе выдумал недруг твой, что доставил тебя сюда полуживого! Не позавидуешь! — и пнул кузнец ногой Маккоула. Только словно забыл он, что Дункан не из робкого десятка себя проявил накануне же этого дня. Ведь ему же и досталось от пленника, когда кузнец еще пытался заковать его в цепи. Чем и рассмешил первую утреннюю гостью конюшни.

Невольник, непривыкший к такому обращению, быстро свалил коваля с ног, когда тот еще не успел опустить ногу, которой лягнул. Цепями, что руки сковывали, обмотал шею обидчика и дал прочувствовать почем пуд соли: сдавливать стал горлышко медленно так, размеренно.

Жаль, второй довольно быстро сориентировался, где-то вилы раздобыл в хлеве, и кидаться на Дункана стал:

— А ну пусти, душегуб вражий! Пусти, иначе смерть и тебя ждет! — и с целью придать своим словам значимости, штрыкнул Дункана в бок разок тычком.

Только не этот жест спровоцировал Маккоула отпустить кузнеца, а визг незаметно ворвавшейся все той же девицы-сорванца. Такой протяжный, истерический и оглушительный, что заставил Дункана вспомнить многое: и вчерашнее нетеплое прощание с Леноксом, и первую схватку с ковалем, и милостивое обещанье ему этой девицы позаботиться о Доноване, который пребывал в состоянии похуже его.

Маккоул резко отпустил своего притеснителя из оков, предвкушая, чем это обернется для него. Ну чему быть, того не миновать!

Пока кузнец, держась за горло, отползал, хватая ртом воздух, второй, завидя, что беда миновала, опустил вилы и стал упрекать девицу:

— Ты что ж, дура, так орешь? Кто тебя звал, горе ты мое?! — говорил он это строго, только в глазах сквозилась любовь к ней отцовская, слепая, всепрощающая.