Книга Этюд в сиреневых тонах, страница 229 – Тиана Соланж

— Стоп! — подняла я ладонь вверх, останавливая папу. — То есть, ты отказываешь только потому, что… Бахтияр тебе роднее и ближе сына, — я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и не наговорить лишнего. Сейчас именно от меня зависело все.

— Он твой будущий муж, конечно, я доверяю ему, — жестко произнес отец, но мне в его словах вдруг послышалась обреченность. Словно, ни у него, ни у меня больше не было выхода. Уже нет! Я почувствовала, как закружилась голова, а к горлу подступил ком тошноты. Неужели… все?

— Ты даже не хочешь… помочь ему, — глухим голосом произнесла я и сжала до побеления пальцы на подлокотнике кресла. Снова сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять головокружение, из-за которого все плыло перед глазами. — Он же твоя… кровь…

— Как и ты — моя дочь, — спокойно заявил Сокольский, подходя ко мне и накрывая своей ладонью мои пальцы. — Послушай, Саша, я один воспитывал тебя. Сам. Ты моя и только моя дочь. Все в этой жизни я делал только для тебя и ради тебя. Пойми, ему я не просто не хочу — не могу помочь….

— Что. Ты. Хочешь? — спросила я, не поднимая взгляда. Пальцы под его ладонью напряглись еще сильнее, заставляя отца вздохнуть и отойти от меня на шаг. Он оперся бедром о край стола, задумчиво смотря куда-то вдаль.

В кабинете повисла гнетущая тишина, разрываемая лишь нашим с папой тяжелым дыханием. Никто из нас не желал уступать другому. На секунду мне даже показалось, что я слышу ровный стук его сердца. Холодного, расчетливого, равнодушного ко всему, кроме того, что касалось его работы. Умело ли оно любить? Страдать из-за боли другого человека?

— Назови свою цену, папа, и я соглашусь на… любое твое условие, — я старалась говорить равнодушно, но сердце, глупое сердце, еще надеялось, что он передумает.

— Почему? — вместо ответа спросил он, все так же не глядя на меня.

— Я люблю его. Не как брата, как мужчину, без которого не могу жить, — ответила прежде, чем он успел мне возразить. Подняла на него чистый, спокойный взгляд, в котором, наверное, застыла мольба.

— Но он твой брат, — попытался возразить отец, но я лишь упрямо мотнула головой.

— Нет! Неправда! Он мой любимый мужчина, которого я пытаюсь спасти!

— Глупости! Пафос! Каприз! — разразился гневно Сокольский, отталкиваясь от стола и меряя кабинет шагами. Но вдруг остановился, пристально смотря на мой отрешенный вид, и наклонился, с силой впиваясь пальцами в мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты спала с ним?! Признавайся, дочь, ты совершила эту… глупость? Поэтому бросилась его защищать и отказываешься верить фактам!

— Тебя это не касается, — отстраненным равнодушным голосом произнесла я, задетая его словами.

— Ты… идиотка! У вас одна кровь! О чем ты думала?! О чем думал он?! — Сокольский до боли сжал мои плечи и грубо встряхнул, пытаясь привести в чувства. Но даже его жестокие слова не могли пробить ледяную стену отчаяния, которая росла в моей душе. Только она сейчас помогала сберечь мое бедное сердце. Для моего Севера.

— Мне все равно, что ты думаешь по этому поводу, — я перевела взгляд на растерянное лицо папы, и спросила, — так ты поможешь?

Он отступил от меня, отворачиваясь и подходя к окну. Я видела, что он обдумывает все варианты, просчитывает наперед свои действия, и горько усмехнулась — у меня никогда не было такого прагматичного подхода к делам. Я всегда все делала на эмоциях, забывая о разуме. А папа… он всегда циничен и расчетлив.