Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 38 – Анна Гранина

— Ромка, — говорю я тихо, — у нас с твоей мамой было столько хороших моментов. И, надеюсь, будет ещё больше. Она — мой дом. Всегда была. И Надюшка… она станет нашим светом.

Он кивает, смотрит на меня, и я вижу, как его лицо смягчается.

— Я верю, — шепчет он. — И… спасибо, что рассказал.

Я встаю, подхожу к нему, кладу руку на затылок, как делал, когда он был маленьким. Он не отстраняется, только опускает голову, и я чувствую, как его дыхание дрожит.

— Мы справимся, — говорю я тихо. — Вместе.

Он кивает, и в этой тишине — всё.

Девочки, дальше по графику, надеюсь, что форс-мажоров больше не будет. Но... мы тоже живые люди и у нас бывает всякое. Причина почему я резко пропала - веская. Всех обнимаю, Ваша Анна. Берегите себя и своих близких.

Виктория.

Я просыпаюсь раньше, чем обычно. Палата всё та же — стерильный полумрак, гул аппаратуры, равномерное пиканье монитора. Сегодня десятый день, как я здесь. Реанимация больше не пугает — я свыклась с её ритмами, её тишиной, её странной торжественной важностью. Здесь иначе течёт время. Оно вязкое, как мёд, и плотное, как воздух перед грозой. Но внутри, где-то под ребрами, в лёгких, наконец становится легче. Как будто я снова могу дышать.

Дверь скрипит, и я узнаю его ещё до того, как он входит. Мой врач, к которому я привыкла. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад, очки на переносице, в движениях — ни суеты, ни спешки. Он будто несёт в себе всё спокойствие этой больницы. Я не знаю, как его зовут — не запомнила — но понимаю: он здесь главный. И я ему верю. Безоговорочно.

Он подходит к моей кровати, смотрит на меня поверх очков и мягко улыбается:

— Доброе утро, Виктория Алексеевна. Сегодня с новостями.

Я вздрагиваю. Не от страха — от ожидания.

— Хорошими? — спрашиваю, глядя на него внимательно.

Он кивает, проверяя показатели на мониторе.

— Очень хорошими. Утром прошёл консилиум. Мы посмотрели на вашу динамику: восстановление идёт устойчиво, все ключевые показатели в пределах нормы. Особенно радует, что вы стали спокойнее — это сразу видно и по сердцу, и по дыханию. А значит, можно сказать одно: вы своё тут уже отлежали.

Я не сразу понимаю.

— В смысле?..

Он опускает очки на кончик носа и смотрит прямо в глаза.

— Вас сегодня переводят в обычную палату.

Я чувствую, как в груди будто что-то раскрывается. Словно я действительно впервые за эти десять дней вдыхаю по-настоящему.

— Спасибо, — шепчу, и слёзы сами подступают к глазам. Не от боли. От облегчения.

Он чуть сжимает моё запястье — жест старомодный, но в нём так много человеческого, так много поддержки, что я почти улыбаюсь.

— Вы хорошо держались, Виктория Алексеевна. Вы умница. А дальше — только вверх.

Я улыбаюсь. Накатывает благодарность. Даже не столько врачу — самой жизни. За этот шанс.

Когда он уходит, я остаюсь одна. С головой, полной мыслей. Я думала, что в реанимации не думают — выживают. Но оказалось, что именно здесь, в этой белой тишине, ум работает яснее, чем когда-либо.

Вообще я каждый день вижу своих мужчин, поэтому понятие “одна” относительно временное. Правда, приходят ненадолго. По очереди: Рома или Макс. И по одному. Пару раз вдвоем заходили. Навещают, сидят, болтают. Осторожно, будто боятся меня растревожить, но искренне и тепло. Сначала было неловко. Я ещё лежала вся в проводах, бледная, слабая. А потом — будто щёлкнуло. И стало привычным. Я стала ждать этих визитов.