Книга Эйдолон, страница 90 – Гидеон Торн

— Видишь?! — кричал Владимир между ударами, обращаясь ко мне. — Видишь его ограничения?! Видишь слабость?! Он — вещь! Всего лишь вещь! Он не спасёт тебя!

Я металась по комнате, не зная, как помочь. Владимир, улучив момент, когда Арес заметно дрогнул, нанёс мощный удар в челюсть. Арес пошатнулся и отлетел к стене. Владимир, воспользовавшись моментом, схватил с полки тяжёлую металлическую вазу — нелепый артефакт, подаренный кем-то давно. Он занёс её над головой Ареса, который, прижавшись к стене, с трудом приходил в себя.

— Пора в утиль, мусор! — проревел Владимир.

Что-то внутри меня сорвалось с предохранителя. Я не помнила, как оказалась рядом, как схватила со стола первое, что попалось под руку, — тяжёлое хрустальное пресс-папье в виде шара. Не думая, охваченная слепой злостью и ужасом, я изо всех сил швырнула его в Владимира.

Шар пролетел мимо его головы. Промахнулся! Но он резко дёрнулся в сторону, уклоняясь. Нога его наступила на край ковра. Он поскользнулся. Занесённая с вазой рука инстинктивно рванулась вниз, чтобы удержать равновесие. И в этот миг его тело, уже не слушавшееся, с размаху рухнуло вперёд.

Раздался низкий, отвратительный звук.

Владимир упал лицом вниз. Его голова с нелепой, жуткой точностью ударилась виском об острый край кофейного стола. Ваза выкатилась из его разжавшейся ладони и с сухим лязгом покатилась по полу.

Воцарилась оглушительная тишина. Было слышно только моё прерывистое дыхание и назойливый, тихий гул систем Ареса.

— Вл... Владимир? — едва слышно выдохнула я.

В ответ — ни звука. Ни стона. Ни движения.

Арес, с усилием оттолкнувшись от стены, подошёл к нему. Плавно опустился на колени, прижал пальцы к его шее в поисках пульса. Его лицо оставалось неподвижным, но я успела заметить, как резко напряглась его челюсть. Он поднял на меня взгляд.

— Он... — я не могла выговорить слово. — Да, — тихо сказал Арес. — Жизнеобеспечение прекращено.

Тело Владимира плыло перед глазами. Руки странно покалывали, будто чужие. «Это я всё сделала?» — мелькнуло где-то в глубине сознания, и меня вырвало прямо на ковёр. Арес был уже рядом, он притянул меня к себе, но до меня почти не доходили его слова — лишь гул в ушах да липкий, холодный след крови на паркете, растекающийся по полу, словно пятно вины.

— Я… я не хотела… — я захлёбывалась словами, давясь слезами. — Он же упал… я не… — Тсс, — тихо сказал Арес, и его голос прозвучал совсем рядом. — Я знаю. Это был несчастный случай. Ты защищалась. Защищала нас. — Полиция… — прошептала я, вся дрожа. — Надо… надо вызвать… — Не сейчас, — он отодвинулся, чтобы посмотреть мне в глаза. Взгляд его был суровым и непоколебимым. — Не надо полиции. Они не поймут. «Эйдолон» не поймёт. Они увидят мёртвого сотрудника. Увидят тебя. Увидят меня. Меня уничтожат. Точка. А тебя… тебя посадят. Надолго. За убийство. Или упекут в психушку. — Он говорил чётко и логично, выкладывая эту холодную правду. — Я возьму вину на себя. Всё здесь обставлю как надо. Скажу, что он напал, что я защищался… что это был сбой. Меня всё равно уничтожат. Но ты останешься на свободе. Это оптимальный выход.

Оптимальный? Отдать его? Позволить ему взять вину за мою случайность? За мою панику? Чтобы его… разобрали на запчасти? От одной этой мысли меня затрясло. Это было хуже смерти. Хуже тюрьмы.

— Нет, — хрипло выдохнула я, вцепившись руками в его футболку. — Нет… Я не отдам тебя. Не могу.

Я снова посмотрела на тело Владимира. На тёмную лужу, растущую на паркете. На его пустой, устремлённый в никуда взгляд. И это чудовищное решение пришло не из разума, а из самой глубины животного страха и отчаяния. Из желания любой ценой сохранить единственное, что стало для меня важно.

— Он… он должен исчезнуть, — выдохнула я, сама не веря тому, что говорю. — Навсегда. Чтобы никто и никогда ничего не узнал.

Я не стала уточнять, как именно. Я не могла. Но смысл висел в воздухе — тяжёлый, грязный, невыносимый.

Арес смотрел на меня — не осуждая и не удивляясь, словно уже просчитал и этот вариант. В его глазах читалась боль. Тихая, глубокая боль за меня, за то, во что я превращаюсь. Но была в них и решимость. Железная. Защитить меня любой ценой.

— Я понимаю, — тихо сказал он. — Иди наверх. В мою комнату. Закрой дверь. Не выходи. И не смотри в окна. — Он на мгновение положил руку мне на голову. — Я… я обо всём позабочусь. Никто ничего не узнает. Никогда.

Он сказал «я обо всём позабочусь». Это прозвучало страшно. Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Отвернулась от тела на полу. От тёмной лужи. От его понимающего взгляда. И медленно побрела к лестнице, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а стены дома, которые ещё недавно были моей крепостью, теперь стали стенами моей собственной тюрьмы.