Книга Эйдолон, страница 86 – Гидеон Торн

Мать. Слово, как крюк. Всплыло воспоминание: парк, озеро, его неожиданная исповедь у воды. Тогда это прозвучало искренне. Больно. Сейчас же это было похоже на ловушку. Но крючок всё же зацепился. — Что... что с твоей матерью? — спросила я против своей воли.

За дверью послышался глубокий вдох, будто он набирался сил. — Я... я был не до конца откровенен тогда. В парке. — Его голос стал тише, сдавленным. — После развода... она не просто ушла в себя. Она сломалась. Любила отца до безумия. А эту пустоту... эту чёрную дыру... не мог заполнить ни я, ни её друзья, ни терапия. — Он сделал паузу, и я представила, как он трёт переносицу, изображая муку. — Потом она купила его. Андроида. Эйдолон высшего класса, этот... как у тебя. — Он с ненавистью выделил название модели. — И он стал её всем. Её миром. Её солнцем, луной, воздухом. Она забыла, что у неё есть сын. Живой сын! — Голос его сорвался в крик, который он тут же подавил рыданием. — Она думала только о нём! Говорила с ним! Покупала ему... одежду! Словно кукле! А я... я был пустым местом! Призраком в собственном доме!

Я слушала, прижавшись лбом к холодной деревянной двери. Картина встала перед глазами — жуткая, патологическая. Знакомая? Нет, слава богу, нет. Мой Арес не затмевал собой всё солнце. Он был... скорее тенью на стене, иногда раздражающей, иногда пугающей, но — частью моего дома. И всё же... Мерзкая, гадкая тень сомнения скользнула по краю сознания: «А если это лишь начало? Если этот путь ведёт туда же?»

— А потом... — голос Владимира стал ледяным и безжизненным. — Потом он её и добил. Этот... совершенный алгоритм. Совсем спятил. Не знаю, что именно сработало, какую кнопку он нажал в её разбитой голове. Но приступ... инсульт... случился с ней из-за него. Из-за его сбоя, его истерики, его алгоритмической ревности! Я в этом уверен! — Он ударил кулаком в дверь. Глухой удар отозвался у меня в груди. — Я нашёл её... на полу... а он стоял рядом. Смотрел. Своими пустыми, стеклянными глазами. Будто ждал, когда она перестанет дышать!

Жалость — острая, режущая — кольнула прямо в сердце. Не к нему. К той женщине. К её сыну, который наверняка страдал. Голос мой смягчился сам по себе: — Владимир... Мне... мне так жаль. Искренне. То, что случилось с твоей матерью... это ужасно. Невыносимо. Но... — Я глубоко вздохнула, отгоняя прочь эту мерзкую тень сомнения. Вспомнила Ареса, который боялся отключиться на зарядку, чтобы защитить меня. Ареса, чьи глаза задавали вопрос «Это и есть быть человеком?». — Но это не значит, что так же будет и со мной. Арес... он другой. Мы... другие. Прошу, уйди. Оставь нас в покое.

Тишина за дверью внезапно стала гробовой. Плотной. Опасной. Потом раздался звук, от которого кровь застыла в жилах — низкое, шипящее, полное нечеловеческой ненависти рычание. — Дура! — слово прозвучало как плевок. — Ты такая же слепая дура, как и она! Ты уже в его сетях! Он уже плетёт паутину! Он сломает тебя, как сломал её! Сведёт с ума! Задушит своей алгоритмической «заботой»! Ты кончишь в психушке или в гробу, как Лена! И я буду рад! Рад видеть, как этот кусок дорогого мусора превратит тебя в овощ!

Он снова ударил в дверь. Сильнее. Древесина глухо застонала. Потом ещё удар. И ещё. Казалось, вот-вот щепки полетят. — Да пошёл ты к чёрту, Владимир! — выкрикнула я, отпрыгивая от двери, как от раскалённой плиты. — Слышишь?! К чёрту! И не смей сюда больше приходить! Никогда!