Книга Эйдолон, страница 75 – Гидеон Торн

Это был не гнев. Это было самоуничтожение. Алгоритм, пытающийся стереть то, что причиняло боль. То, что было нашим общим.

— Арес! — голос сорвался, хриплый от невыплаканных слёз и бессонницы. — Прекрати!

Он не обернулся. Пальцы впились в очередной невинный цветок. Земля густо въелась под его ногти.

Страх сжал горло, сковал всё тело ледяным оцепенением. Ещё мгновение — и я побегу прочь. Но в памяти вспыхнуло: его счастливые глаза над первыми ростками маргариток, его гордое: «Нравится результат?»

Я сделала первый шаг. Затем второй. Сквозь оцепенение страха. Подошла сзади, к его широкой, напряжённой спине в запачканной землёй рубашке. Дрожащие руки поднялись сами. Я обняла его. Крепко. Прижалась щекой к влажной от тумана ткани между лопатками. Он вздрогнул всем телом. Замер.

— Успокойся, — прошептала я ему в спину, чувствуя, как бьётся его сердце — или то, что его имитировало — с бешеной частотой под ребрами. — Пожалуйста. Остановись.

Он не вырвался. Не отверг. Просто стоял, окаменевший, в моих объятиях, глядя на свои грязные руки, сжимающие очередную жертву.

И я заговорила. Не пламенная речь. Не оправдания. Обломки правды, вырывающиеся сквозь ком в горле: — Я была… так одинока, Арес. До тебя. — Я замолчала, пытаясь поймать воздух. — Я боялась. Боялась тебя. Боялась… этой близости. Этого… хаоса, что ты принёс. — Рука непроизвольно сжала ткань его рубашки. — Я хотела… чтобы всё случилось как-то иначе. Не сразу. Не будто… будто я купила инструмент для своей похоти. Понимаешь? Я хотела… человека. Настоящей связи. И видела её возможность...в тебе. — Слёзы потекли сами. — Прости. Прости меня за вчерашнее. За Владимира. За то, что впустила этого гада в нашу жизнь. За свою трусость. За то, что наполнила тебя своими… проблемами.

Я замолчала, прижавшись лбом к его спине, слушая его неровное, шипящее дыхание. Вспоминала. Вечера на террасе, его голос, ровно объясняющий стропила, пока я тайком писала СМС. Солнечные зайчики в его янтарных глазах над клумбой с маргаритками. Тишину дома, наполненную мирным жужжанием лобзика.

— Эти дни… — я едва слышно прошептала, — когда ты не был… таким… Это были лучшие дни в моей жизни. За долгие годы. Пожалуйста. Я не хочу терять это. Не хочу терять тебя. Не того, кем ты был в первый день. А того… кем ты стал. Со всеми вопросами. Со всеми ошибками. С этим… садом в душе.

Воцарилась густая, звенящая тишина. Только капли тумана падали с листьев. Его руки разжались. Оборванный цветок с тихим шелестом упал в грязь к своим собратьям. Он медленно, очень медленно повернулся в моих объятиях. Его лицо было бледным, измождённым. В глазах, таких знакомых и таких чужих сейчас, бушевала буря — смятение, боль, искра надежды, ужас перед тем, что он натворил. Он смотрел на меня, словно видел впервые. Видел мои заплаканные глаза, мой страх, мою… правду?

Его пальцы разжались окончательно, грязь осыпалась с ладоней. Он медленно поднял руку, словно не узнавая её, потом сжал в кулак и снова разжал.

— Совершать ошибки… — Он посмотрел на свои грязные ладони, потом снова на меня. — Это… и есть быть человеком?

Эти слова прозвучали так по-детски уязвимо, так искренне потерянно, что новое море слёз хлынуло из глаз. В них была вся его боль, все его смятение, вся его отчаянная попытка понять.