Книга Босс. Полный клининг, страница 34 – Роза Чайная

— Катя…

— Он вышел. Позвонил кому-то. Через десять минут приехали люди. Забрали нас. Машину — тоже. Я думала, всё. Сейчас или в больницу, или… А он сказал: «Отвези её домой». И всё. Ни слова больше.

Она замолкает. Сжимает колени. Дышит часто, поверхностно.

— А через два дня приехали сюда, — продолжает она. — Не Эдик. Другие. Взрослые. В чёрном. Сказали: машина — не его, отца. И отец в бешенстве. Ламборгини — лимитка, таких в стране три штуки. Ремонт — три миллиона. Сказали, что я должна. Что если не отдам — найдут. Что Эдик больше не хочет меня видеть, но долг — мой. Я садилась. Я рулила. Я разбила.

Я смотрю на её шею. На пять следов. На разбитую губу. На синий скул.

— Это они тебя? — спрашиваю. Голос не слушается.

Она молчит. Потом кивает.

— Приехали вчера. Сказали, что время вышло. Что давали неделю, а я ни копейки не принесла. Сказали, что если к первому числу не будет денег, то…

Она замолкает. Смотрит в стену. Я вижу, как напряжены её плечи, как побелели пальцы, сжимающие колени.

— То что, Катя?

Она поворачивается ко мне. В глазах — дно. Которое она уже прощупала ногами.

— Пустят по кругу, — говорит она. И в голосе нет эмоций. Вообще. Будто речь не о ней. — Сказали, что у них есть клиенты. Богатые. Которые заплатят. За меня.

Я смотрю на её лицо. На синяки. На следы пальцев на шее. И понимаю, что это уже не угрозы. Это уже было.

— Они тебя… — начинаю я, но голос обрывается.

— Не тронули пока, — она криво усмехается. — Сказали, что это аванс. Чтобы я поняла. Что в следующий раз уже будут клиенты. И что они будут смотреть.

Я смотрю на её шею. На пять следов. На разбитую губу. На синий скул. Это аванс. Это они её душили. Это они её били. Мой ребёнок. Моя девочка.

Я думаю о том, как она кричала на меня в прошлом месяце: «Ты ничего не понимаешь! Ты всю жизнь мыла полы, ты никто! А я буду жить красиво! Я вырвусь!»

И теперь она сидит передо мной, вся в синяках, и говорит, что её пустят по кругу.

— Катя, — говорю я. — Надо в полицию.

— В полицию? — она смеётся. Коротко, хрипло. — Мам, ты вообще… Ты понимаешь, кто Баграмян? Его люди везде. Я пойду в полицию, а на следующий день меня найдут. И тогда уже точно — по кругу. И тебя найдут. Они знают, где я живу.

Я замолкаю. Потому что она права. Я знаю таких. Я убирала в их домах. Я видела их лица, их деньги, их руки. Они не ходят в полицию. Полиция ходит к ним. По звонку.

— Сколько у нас времени? — спрашиваю я.

— До первого числа, — она смотрит на календарь. — Десять дней.

— Три миллиона за десять дней.

— Если не отдам — по кругу. Если сбегу — найдут. Я пробовала. Не уехать.

Я смотрю на неё. На синяки. На следы пальцев. На разбитую губу.

Вспоминаю, как она родилась — три часа, я кричала, а она не кричала, просто смотрела на меня глазами, чёрными, огромными, как у совёнка. Как она первый раз пошла — два шага, упала, встала, пошла снова. Как она в школе плакала из-за двойки по математике, а я говорила: «Ничего, дочка, ты справишься». Как она смотрела на меня, когда я приносила домой форму уборщицы — с брезгливостью, с отвращением, с одним и тем же: «Стыдно, что моя мать полы моет».

Она презирает меня. Всегда презирала. Мои руки, мою работу, мою жизнь. Она мечтала о хрустале и яхтах. Она села пьяной за руль Ламборгини к сыну бандита. И теперь её будут продавать, если я не достану три миллиона.