Книга Сфинкс, дракон и девочка с птицей, страница 67 – Кэтрин Ранделл

Она вынула из кармана два обрывка отравленной ткани – один от дедушкиного воротника, а другой – пропитанный водой из драконьего озера – и протянула их существу.

Голова змеи резко дернулась назад, лапы химеры заплелись от ужаса.

— Что бы это ни было, держи их подальше от нас-с! Оба предмета с-содержат в с-себе час-стицу глаза химеры!

Это лишь подтвердило то, что Аня и так знала. Яд, описанный в книге, яд во дворце и в пещере – один и тот же.

Возвращаясь к себе в комнату и пробегая через холл, Аня услышала голоса. Это были Найтхэнд и Рэтвин. Найтхэнд нес мешок – он кормил ночных существ.

Аня уже собралась окликнуть берсерка, но тут он заговорил, и в его голосе звучало такое отчаяние, что девочка замерла на месте.

— Рэтвин, я не знаю, что делать. Наверное, сойду с ума.

Чтобы не встревать в разговор, Аня поспешно нырнула за низкий сундук.

— Все последние месяцы, – сказал Найтхэнд, – я возвращаюсь домой всего на одну ночь, а потом снова уезжаю. Каждый раз, направляясь сюда, я планирую задержаться подольше, но при виде нее мои внутренности плавятся, а легкие начинают пылать. И я убегаю. На поиски.

— Разве это проблема?

— Рядом с ней я краснею, как свекла.

— Люди называют это «заливаться румянцем».

— Единственное, чего мне хочется, – это смотреть на нее. Стоит закрыть глаза, и я вижу ее лицо, и больше ничего.

— Ну и что тут такого? Это нормально. Многие люди испытывают то же самое по отношению к Ириан Гвинн, – заметила Рэтвин.

— Но что это? Я чувствую себя… больным.

— Больным чем?

— Я не могу дышать, – пожаловался Найтхэнд. – Мое сердце болит так, будто какой-то зверек впился в него зубами, вырвал из моей груди и бросил на пол. Может быть, это… холера?

— Это любовь, Найтхэнд, – сказала Рэтвин.

— Любовь? – Он не спросил: «К кому?»

— Любовь. Полагаю, ты слышал о таком явлении.

— Берсерки не влюбляются!

— Знаю. Но вот пожалуйста, ты влюбился, не так ли?

— Что же мне делать?

— Наверное, ты можешь попробовать задушить свою любовь. Убить ее понемногу изнутри. Отреза́ть, отреза́ть, отреза́ть любовь по сантиметру.

— Да. Верно. Именно так я и поступлю.

— Но это займет много времени. Такие вещи быстро не делаются. Если вообще делаются. Многих любовь пугает не тем, что увянет, а тем, что продолжит цвести.

— А что же мне делать, пока она умирает, эта любовь?

— Хватит ли тебе смелости?

— Зачем мне смелость? Я сам – смелость.

Найтхэнд сказал Рэтвин, что не понимает, как быть с болью, сомнениями и тоской; с желанием находиться возле этой женщины с длинными ногами, густыми темными волосами и живым умом; с ее спокойствием и здравым смыслом, перед которым любая катастрофа превращалась в обычные ежедневные заботы.

— А вдруг я от этого умру? – сказал Найтхэнд.

— Только не драматизируй. Мужчины умирают, конечно, но смерть происходит не от любви.

— Можно я расскажу тебе о ней кое-что? Об Ириан. Она не любит толпу. Толпы ее пугают. Но она все равно ходит в толпе.

— Знаю.

— А ее работа… Она занимается существами и наукой, изучает мир живых созданий до глубокой ночи, до полного изнеможения. Она не дает своему разуму отдыхать, а чтобы не заснуть, сыплет себе на язык и в нос перец. Это тоже смелость, но мне она непонятна.

Найтхэнд и Рэтвин приблизились к сундуку, и потрясенная Аня распласталась по полу. Она все представляла, как Ириан смотрела на берсерка и как берсерк смотрел на Ириан.