Книга Город богов и монстров, страница 67 – Кайла Эдвардс

— Трудно было научиться?

— Поначалу у меня ничего не получалось, – признался он. – Целью большинства тренировок было узнать, как выглядят цвета, когда их видишь не открытыми, а закрытыми глазами. При температурах замерзания, при плюсовых – вплоть до ожогов. Это была разновидность пытки, по крайней мере, для меня. Приходилось учиться открывать разум и видеть что-то, не распознавая визуально. «Третьим глазом» – так это называют некоторые. Мой отец… методами обучения он пользовался кошмарными. Обычно они предполагали ванны со льдом и сауны, жар в которых не в состоянии выдержать ни один человеческий организм, – он мрачно усмехнулся, ровные белые зубы блеснули. – Хорошо еще, я быстро выздоравливаю.

Лорен с трудом сглотнула.

— Но его методы достигли цели, – она знала, что Дарьен уловит вопрос в ее словах.

Его улыбка сменилась хмурой гримасой.

— Не совсем. Объяснения, которые наконец помогли, мне дала мать, – и заметив любопытство на ее лице, он добавил: – Ребенком в трудные минуты я прибегал к ней, жалуясь, что мир слишком велик. Потом начались Всплески, моим разумом завладел Взор, от потрясения я стал на долгие часы запираться у себя в комнате, где мог только раскачиваться, сидя на полу и сжимая голову обеими руками. Существо, в которое я превращался, пугало меня, порой казалось, что мой разум не принадлежит мне. Я думал, что со мной что-то не так. Но она объяснила: что-то не так не со мной, а с остальным миром.

Лорен старалась не смотреть на татуировку у него на предплечье – лицо красивой женщины, которая, как она догадалась, приходилась ему матерью. Ее волосы развевал ветер, они сливались с облаками, окаймляющими черно-серый рисунок. За спиной женщины виднелись ангельские крылья, под ней – розы. Поразительно отчетливая, переполненная деталями татуировка выглядела как фотография. Наколки-рукава покрывали обе мускулистые руки Дарьена, и левую он, видимо, посвятил символам, связанным с его матерью.

— И как она тебе это объяснила? – спросила Лорен.

Дарьен ответил не сразу. А когда наконец заговорил, Лорен понимала: хоть он и смотрит на нее, на самом деле сейчас он не здесь, не в столовой. Нет, он в воспоминаниях.

— Мама действовала мягкими методами, – начал он. – И обладала неисчерпаемым терпением того рода, к какому я стремлюсь ежедневно. В отличие от отца она не была наделена Взором, но это вовсе не мешало ей учить меня, как им пользоваться. Понадобилось несколько месяцев, прежде чем я как следует овладел навыками чтения ауры, и это произошло лишь благодаря ей – потому что она не теряла веру в меня. А еще потому, что отказалась отдать меня отцу с его жестокими методами. Она учила меня видеть цвета не в ваннах со льдом и саунах, а с помощью снега и солнечных лучей, прохладной воды бассейна, шума ветра и дождя в лесу.

Лорен заметила, что невольно прикрыла веки, представляя себе то, о чем продолжал рассказывать Дарьен.

— Она объясняла, что зеленый – это жизнь. Зелеными были влажная трава, мох, птичий щебет в кронах деревьев. Розовый – удовольствие в самом невинном смысле этого слова. Им была нежность лепестков розы и тепло смущенного румянца, клубника, пузыри жевательной резинки и леденцы на палочке. Желтый был жизнерадостным и бодрящим, как вкус лимона. Такими были подсолнухи и мягкий пух только что вылупившегося цыпленка. Апельсиновый в точности повторял вкус фруктов, по которым назван, был отблеском костра и ощущением пустынного солнца, согревающего спину. Красный отличала сложность: он был соблазном, насилием, опасностью, гневом – даже любовью. В нем чувствовался и жар свежеприготовленного стейка, и вкус перца чили, – Дарьен помолчал, и Лорен задумалась, неужели он тоже там – в своей памяти. В сердце. – А шум океана… – продолжал он. – Шум океана был синим. Синей была тишина. Синим было умиротворение. Синим был… покой.