Книга Ателье три нити. Книга 1, страница 2 – Виктория Крафт

Утром — офисный футляр. Днём — сарафан со съёмными рукавами. Вечером — коктейльное с накидкой. — И все эти части... — Майя щурится, разглядывая схему, — они крепятся на чём? — На потайных молниях и неодимовых магнитах. Вот тут, в плечевом шве, магнитные фиксаторы — защёлкиваются сами, расстёгиваются одним движением. Рукава на молнии по пройме. Накидка на поясе — тоже на магнитах. — Ткани? — деловито спрашивает Алиса. — Основа — шерстяной креп с шёлком. Матовый, пластичный, не мнётся. Рукава — трикотаж-милано. Накидка — тафта. — Тафта шуршит, — замечает Лера с сомнением. — И это её главное достоинство, — улыбаюсь я. — Тафта — жёсткая, переливчатая, она держит форму и ловит свет. Если вечером женщина заходит в зал в шуршащей накидке из тафты цвета мокрого асфальта — все оборачиваются. Это магия, девочки. — И сколько стоит твоя магия? — Майя уже прикидывает смету. — Креп, тафта, милано, магниты японские... — Для диплома — неважно. Главное показать идею. Если дойдёт до мелкой серии, можно удешевить: убрать накидку, оставить только съёмные рукава. Получится офисно-вечернее, себестоимость упадёт процентов на сорок. Майя кивает, что-то прикидывая в уме. Лера молча разглядывает эскизы, и я вижу, что она впечатлена, но не хочет признавать. — Сложно, — наконец говорит она. — Очень сложно. Ты уверена, что сошьёшь это к дедлайну? — Уверена, — говорю я. И почему-то правда уверена. — Ладно, девчонки, — Майя встаёт и выключает утюг. — Я домой. У меня завтра подработка в ателье с восьми утра. — А я ещё посижу, — говорю. — Хочу дорисовать воротник. Мы прощаемся. Девчонки собирают вещи и выходят в коридор, а я остаюсь одна в пустой аудитории. За окном уже темнеет. Смотрю на эскизы, и вдруг чувствую странное: линии на бумаге кажутся слишком знакомыми. Как будто я их уже видела где-то. Не в журналах, не в учебниках. В голове? Во сне? Ладно, неважно. Собираю скетчбук, выключаю свет, спускаюсь по лестнице. На улице пахнет дождём и прелой листвой. Решаю не ехать на метро сразу, а пройтись — проветрить голову. — Я сворачиваю с шумного проспекта в переулок — и вдруг становится тихо. Старые дома, жёлтые фонари, брусчатка под ногами. И витрина. Она светится мягким, почти свечным светом, и я замедляю шаг. Магазинчик называется «Три нити», и выглядит так, будто его забыли в девятнадцатом веке. Деревянная рама, медная ручка, стекло чуть запотевшее. А за стеклом — целое сокровище: старые деревянные катушки, банки с пуговицами, мотки тесьмы, швейная машинка «Зингер» с витиеватой надписью на боку. И бархатная коробочка, раскрытая, как раковина с жемчужиной. В ней — напёрсток. Серебряный. Потемневший от времени, с тонкой гравировкой — спирали, точки, штрихи. Узор похож на схему лекала. Или на карту звёздного неба. Я стою и смотрю на него, и в груди теплеет, словно я нашла что-то давно потерянное. Глупость, конечно. Я даже не знаю, что это за вещь и сколько ей лет. Но отойти от витрины не могу. Колокольчик звякает, когда я открываю дверь. Внутри пахнет воском, старым деревом и чуть-чуть лавандой — как в бабушкином комоде, который я смутно помню из детства. Стеллажи забиты рулонами тканей: бархат, парча, шёлк-сырец, что-то вышитое гладью, музейное на вид.

За прилавком сидит старичок — седые волосы собраны в хвост, очки в роговой оправе, руки тонкие, с узловатыми пальцами. Он поднимает глаза и улыбается. — Добрый вечер, — говорит он просто. Без удивления, но и без странных намёков. Просто приветствие. — Здравствуйте. Можно посмотреть напёрсток? Тот, что на витрине, в бархатной коробочке. — Конечно, — он неспешно встаёт, достаёт коробочку и ставит передо мной на прилавок. Теперь, вблизи, напёрсток ещё красивее. Серебро не блестит, а мягко светится, впитывая свет лампы. Гравировка — тончайшая, будто нанесённая иглой. Я беру его в пальцы, и металл оказывается неожиданно тёплым. Или это мои руки тёплые? Но он лежит в ладони так, будто его делали по моей мерке. Я надеваю его на указательный палец — идеально. — Сколько он стоит? — спрашиваю, заранее боясь услышать цену. Старик поправляет очки, смотрит на меня, потом на напёрсток. — Пятьсот рублей, — говорит он. Я чуть не переспрашиваю. Пятьсот? За старинное серебро? Но старик уже заворачивает коробочку в тонкую папиросную бумагу и протягивает мне. — Спасибо, — говорю я, всё ещё не веря. — Пожалуйста, — он кивает. — Удачи вам. Хороших стежков. — Спасибо, — повторяю я и выхожу в переулок. За спиной снова звякает колокольчик. Я прохожу несколько шагов и оборачиваюсь — просто чтобы запомнить место. Но витрины нет. Только глухая стена с граффити «МСК не спит» и облупившаяся штукатурка. Я стою и смотрю на стену. Потом на свёрток в руках. Потом снова на стену. Сердце стучит быстро-быстро, но разум говорит: тебе показалось. Свернула не туда, задумалась, не заметила, как вышла на другую улицу. Так бывает. Спрячь напёрсток и иди домой. Я прячу свёрток в карман ветровки и иду к метро. Но на полпути вспоминаю, что в это время там пробки даже в подземке, и решаю всё-таки дворами дойти до дома пешком. Тут недалеко, минут двадцать. Во дворе моего дома, на скамейке у детской площадки, сидит Сашка. Я замечаю его издалека: широкая спина, знакомый разворот плеч, потёртая косуха, которая ему мала в плечах, но он её носит третий год из принципа. Перед ним на лавке — раскрытый ноутбук, он что-то печатает, хмурясь на экран. Мы выросли в одном дворе. Наши мамы дружили, наши окна выходили на одну детскую площадку, мы вместе ходили в школу, вместе убегали с физры, вместе ели мороженое на этой же скамейке. Сашка Сомов — рыжий, веснушчатый, с вечно ободранными коленками — тогда был моим лучшим другом. А потом мы выросли, и он решил, что я выйду за него замуж. Нет, он не делал предложения. Просто однажды, классе в десятом, когда мы сидели на крыше гаража и смотрели на закат, Сашка сказал: «Мы с тобой поженимся, когда институты закончим. Ты не думай, я серьёзно». Я тогда засмеялась и сказала, что он дурак. А он не засмеялся. С тех пор прошло шесть лет. Он учится на айтишника в Бауманке, я — на дизайнера в текстильном. Он всё так же сидит на нашей лавке с ноутбуком, ждёт, когда я вернусь домой, и говорит всем, что мы «почти семья». А я... я не знаю. Сашка — родной. С ним тепло, как с пледом, в который кутаешься в детстве. Но «невеста» — это слишком серьёзно. И слишком не про меня сейчас. — Привет, — говорю я, подходя к скамейке. Он поднимает голову, и лицо у него сразу светлеет.