Книга Нефритовая лиса, страница 139 – Крис Велрайт

Ицин попятилась, задела плечом стену и замерла. В ней всё сжалось.

Она была уверена, что он знал. Ицин не сомневалась в этом. Он знал, куда её привезли. Он знал, что за этими стенами она — не госпожа, не дочь семьи Дзяо, а просто вещь, товар. И он всё равно пришёл. Сидел, развалившись на подушках, пил вино, разглядывал Белый Лотос с тем же вожделением, как и остальные.

От ярости у Ицин перехватило дыхание. Её губы задрожали. Она прикусила их до боли, но не помогло — в груди бушевал настоящий ураган.

«Неужели ты пришёл, чтобы посмотреть, как твоя сестра падёт до уровня тех, кого тут покупают? Или тебе просто всё равно?»

Стыд, страх, злость — всё смешалось в один ком, подступивший к горлу.

— Что случилось? — тихо спросила Чжа, заметив, как побледнело лицо Ицин.

— Там… — Ицин сглотнула, — там мой брат.

Чжа не знала всей истории Ицин, но про брата уже кое-что наслышалась от нее.

— Это тот самый, что помог тебе сюда попасть? — лицо Чжи исказилось. — О, змеюка. Покажи его мне. Покажи эту гниду.

Ицин медленно подняла дрожащую руку и указала на стол, за которым сидел Чжэнь.

Чжа прищурилась. Увидела.

— Ты посмотри на это… — её голос сочился ядом. — Распластался как жирный кот, щёки отполированы, шёлк на пузе блестит. Жрёт и пьёт, пока его сестру моют за ушами, чтобы как следует продать.

Чжа не знала всей истории Ицин, но про брата уже наслышалась от нее. Ицин тяжело вздохнула и, дрожащим голосом, коротко пересказала, как всё случилось: Шу Чао, позор, ритуал, страх, предательство — и отец, которого она до последнего считала своим последним союзником.

Чжа выслушала всё молча. Лишь под конец стиснула зубы и фыркнула.

— Гадюшник, а не семья. Но знаешь, ты удивишься, сколько у нас тут таких. У меня самой мать сдала меня в лавку за горсть риса. Потом хозяйка выкупила — и я здесь. Мы с тобой, знаешь… не так уж и разные.

Глаза Ицин были прикованы к Чжэню, но теперь в них не было страха. Только зреющее, темнеющее, ледяное чувство.

Ненависть.

— Не хочу больше на это смотреть, — тихо, но с таким отчаянием в голосе, что он будто пронзил воздух, сказала Ицин. — Я возвращаюсь.

Чжа не стала задавать вопросов, не стала уговаривать остаться. Она лишь коротко кивнула и взяла Ицин за руку. Сильно, по-сестрински. Так, будто знала — этой руке сейчас нужно опереться. Молча повела её назад по знакомому узкому пути, сквозь аллеи сада, сквозь переулки и служебные двери, не выпуская её пальцев из своих, пока не оказались у комнаты.

— Иди. Я скажу, что ты плохо себя почувствовала, — сказала она и, чуть сжав плечо Ицин, скрылась в коридоре.

Оставшись одна, Ицин стояла посреди пустой комнаты, в которой до сих пор витал слабый аромат мази, что втирали в её руки, — теперь этот запах вызывал у неё только раздражение. Словно пытался утешить. Словно жалел.

А она не хотела жалости.

В груди пульсировала злоба, как рана под бинтом. Её разрывали на части стыд, ярость, унижение. Чжэнь. Его ухмылка, ленивый взгляд, как будто он не сидел в зале борделя, где могла оказаться его собственная сестра, а просто зашёл скоротать вечер, будто это обычная чайная, а не место, где продают чью-то жизнь за звон монет.

Ицин подошла к сундуку, рывком распахнула крышку и вытащила свёрнутый платок. Развернула его, и на ладонь упала булавка.