Книга Нефритовая лиса, страница 108 – Крис Велрайт

— Если комод и дверь не выдержат, — прошептала она, голос был хриплым, будто язык пересох, — лучше умереть, чем достаться преступникам.

Фань замерла и уставилась на неё с округлившимися глазами.

— Они могут сделать с нами страшные вещи, — продолжала Ицин, глядя в темноту, будто разговаривала не с Фань, а с самой собой.

— Нет… нет… нет! — горячо запротестовала Фань. Она затрясла головой, прижав руки к груди. — Даже думать об этом не хочу! Не смей так говорить!

— Я как-то читала… — голос Ицин стал отрешённым, почти безжизненным. — Они обесчестят нас и продадут в рабство. Никто потом не вернёт нас. Ни семья. Ни отец. Ни даже боги…

На глаза Фань навернулись слёзы. Она судорожно выдохнула, закрыв рот рукой. Ицин почувствовала, как и её щёки стали влажными. Она не осознавала, когда именно начала плакать.

Они обе сидели на полу, в темноте, в объятиях. Две женщины, забывшие о зависти, статусе, гневе. Остались только страх, слёзы — и жажда выжить любой ценой.

— Надо найти что-то острое, — пробормотала Ицин, оглядываясь по сторонам.

Она поползла в сторону брошенной наложницей шкатулки, в надежде найти там шпильки для волос. Где-то в памяти всплыли строки из книг — истории о женщинах, убивавших себя или врагов шпильками, украшениями, всем, что попадалось под руку в последний миг.

Она раскрыла шкатулку, дрожащими пальцами начала перебирать украшения, баночки с косметикой, какие-то странные мешочки. Она искала что-то тяжёлое, острое, хоть немного пригодное.

— Не глупи, Ицин, — взмолилась Фань, наблюдая за ней и постоянно оглядываясь на дверь. — Ты серьёзно думаешь, что мы заколем друг друга шпильками для волос? Они же тупые! Да и откуда у нас силы возьмутся? Ты думаешь, так просто себя убить?

Ицин не ответила. В её руке лежала тяжёлая бронзовая шпилька с выгнутым кончиком и декоративной головкой. Она смотрела на её закруглённый, тупой конец. Наверное, в книгах женщины натачивали их заранее, готовились. Это была глупая идея. Безумная. Но она не могла сидеть, просто ожидая конца.

И тут — удар в дверь.

Резкий, тяжёлый. Так, как бьют плечом или ногой.

Наверное, они пытаются выломать её.

Ицин с отчаянием посмотрела на Фань. Та молча протянула к ней руки, как это делают матери — не ради защиты, а просто чтобы быть рядом. В груди Ицин всё сжалось. От жалости к себе, от ужаса, от беспомощности. И от жуткого, животного желания быть хоть с кем-то в свой, возможно, последний час. Она отпустила шпильку, и та с глухим звоном упала обратно в шкатулку.

Ицин подползла к Фань и обняла её. Слёзы снова текли по её щекам. Фань дрожала так же, как и она.

В тот момент они были не наложницей и дочерью господина. Они были просто двумя женщинами, которым очень не хотелось умирать.

— Знаешь, — внезапно прошептала Фань, — на самом деле я всегда хотела дочку.

Она говорила тихо, едва слышно, будто боялась, что слова нарушат хрупкую тишину.

— Да, сын — это то, что делает тебя особенной в глазах семьи и общества. Да, он даст тебе власть в доме, надежду на будущее. Но только дочь может понять всё, что приходится выносить женщинам. Только она знает, каково это — бояться, терпеть, молчать, улыбаться, когда внутри всё горит.

Ицин вздрогнула, чувствуя влажные от крема руки на своих. Если бы так думала её мать…