Книга Почтальон Неруды, страница 19 – Антонио Скармета

Когда Неруда, словно новорожденного, за которым требовался присмотр, вручил ему обложку пластинки и, похожий на пеликана, принялся танцевать, медленно разводя руки в стороны, как растрепанные победители местных танцевальных конкурсов, задавая ритм теми самыми ногами, что познали тепло бедер экзотических и деревенских возлюбленных и ступали по всем дорогам земли, – настоящим и им самим выдуманным, а теперь смягчали удары барабанов трудно дающимся, но изысканным мастерством, которое приходит только с годами, Марио понял, что грезит: то было явление ангела, пророчество грядущего рая, благая весть, сулившая ему скорые объятия ненаглядной и сочный поцелуй соленых, жаждущих губ. Херувим в пылающих одеждах – с мягкостью и леностью поэта – предрекал ему скорое обручение. Тогда его лицо облеклось непринужденной радостью, и едва заметная улыбка возникла на нем так же естественно, как хлеб на обеденном столе. «Если я когда-нибудь умру и попаду на небо, – подумал он, – то пусть оно будет похоже на этот миг».

Но в рай ведут только пригородные поезда, что останавливаются на каждой станции, где от духоты и сырости нечем дышать. Экспрессы ходят исключительно в ад. Вдруг в жилах Марио вскипела кровь: за окном, траурной поступью и с решимостью пулемета, пронеслась фигура доньи Росы, вдовы Гонсалес. Неруда счел разумным спрятать почтальона за занавеской, затем развернулся на каблуках и, элегантно сняв кепи, указал сеньоре на самое мягкое из кресел. Сеньора тем не менее отклонила приглашение, широко расставив ноги. И, вздохнув полной грудью, перешла сразу к сути:

— Дело у меня серьезное. О таком сидя не разговаривают.

— Что случилось, сеньора?

— Вот уже как несколько месяцев в моей закусочной околачивается некий Марио Хименес, который ведет себя слишком развязно с моей дочерью.

— Что он ей сказал?

— Метафоры, – шикнула она сквозь зубы.

Неруда сглотнул.

— Что же здесь такого?

— А то, дон Пабло, что от этих метафор дочь моя раскаляется, как сковородка!

— Сейчас зима, донья Роса.

— Моя несчастная Беатрис вся извелась по этому почтальону. Человеку, у которого за душой только один грибок на истоптанных ногах. Но если стопы его поражены инфекцией, то уста его липки, как смола, и витиеваты, как водоросли. А самое ужасное, дон Пабло, что метафоры, которыми он обольщает мою дочь, он бессовестно позаимствовал из ваших книг.

— Не может быть!

— Так-то! Начал за здравие, сравнивая улыбку с бабочкой. А кончил тем, что груди ее как два столба пламени!

— А использованный образ, по-вашему, зрительный или осязательный? – уточнил Неруда.

— Осязательный, – отрезала донья Роса. – Я запретила ей выходить из дома, пока этот сеньор Хименес не бросит свое. Вы, быть может, скажете, что это жестоко – запирать ее в четырех стенах, но представьте себе, это стихотворение я обнаружила у нее в бюстгальтере!

— Неужто прямо в бюстгальтере?

Донья Роса достала из кармана неопровержимое доказательство – лист бумаги в клетку, вырванный из тетради марки Torre, и зачитала, словно судебный протокол, следующие слова, с наблюдательностью сыщика выделяя слово «обнаженная»: