Книга Жвачка 2, страница 58 – Э. Мадес

Хм… ладно, возможно, есть что-то забавное в детях и их манере смотреть на мир. У них всё просто, легко, они искренне радуются всему и знают, что кто-то их обязательно подхватит, защитит. Привилегия, недоступная взрослым. Особенно если этот взрослый — тридцатилетний мужик, боец с весом под сотку.

Ловлю себя на том, что скалюсь собственным мыслям. Может, когда-то и я созрею: возьму пацана из детдома, буду вкладываться в него, как Константиныч в меня когда-то.

В глазах рябит, грудину выносит, фантомы и грёбаное дежавю загребает.

— Крути меня, Ли… ахаха… уииии… крути, Ли, крути…

Мир сужается до размеров одной точки. Внутреннее ПВО выдаёт критическую ошибку, и все системы организма просто отключаются.

Взрыв.

— А теперь догоняй!!!

Подошва кроссовок в асфальт врастает, пошевелиться не могу. По ощущениям, кровь в венах мгновенно схватилась бетоном — холодным и тяжёлым.

Как, блядь, это отключить?

Каждый последующий вдох через усилие выходит. Лёгкие заполнились кусками свинца. Я просто стою и смотрю, как маленькая проекция моего персонально кипящего котла улепётывает от высокого, на вид хлипкого парня.

Кто он ей? Отец? «Ли»? Отчим? Дядя? По тому, как он за ней носится, как ловит каждое движение, видно, что девчонка для него — центр вселенной. Едва ли можно с таким обожанием относиться к чужому ребёнку.

Улыбнуться тянет, девочка и правда прикольная. При более детальном рассмотрении ясно — не моя она Бу. Моя была плавнее и мягче, чувствительная, вечно с влажными голубыми глазами, эта же — разбойница, с чёрным тяжёлым взглядом.

Я никогда не хотел детей. Мысль о них вызывала либо скуку, либо желание свалить на другой край света. Но сейчас я смотрю, как она морщит нос — точь-в-точь Мечникова, и вместе с тем чувствую, как внутри с оглушительным треском лопается что-то.

В груди не просто ломит — там всё перемалывается в крошку.

Оглушительная мысль — я хочу такую же.

До скрежета зубов, до ломоты в костях хочу, чтобы у меня была такая разбойница.

Её продолжение.

— Тук-тук.

— Кто там?

— Рецидив.

А ещё это внезапное. Новое. Липкое, тёмное — оно парализует не хуже прямого пропуска в челюсть. Раньше я знал нечто похожее, ревность. Чувство это всегда к одной-единственной женщине было.

Женщина эта всегда умела протащить меня мордой по дну.

Что ж за новое чувство? Я захлёбывался этим дерьмом в прошлую пятницу на арене, а потом в лаунже, когда смотрел, как выскочка в дорогом костюме гладит её плечи через прозрачную ткань. Крышу сорвало. Хотелось доказать всем — и в первую очередь себе, — что я тоже так могу.

Имею право.

Доказал. Отхватил по щам так, что челюсть клацнула.

Потираю вспыхнувшую щёку и до сих пор не верю: никогда в жизни меня не били женщины. Тем более за полученное удовольствие.

Бесит меня Миллер. И дело не в его бабле или брендовых тряпках — плевать я хотел на его серебряную ложку во рту. Меня бесят его права. Мирослава сама выдала ему лицензию на себя, приняв предложение. Этот «костюм» может подойти, обнять, прижать её к себе и целовать у всех на виду просто потому, что ему, блядь, захотелось. А я стою за чертой. Моё место даже не во френдзоне — я где-то в глубоком ауте.

Вспоминаю рожу Миллера в том коридоре — злорадство до сих пор оседает на языке приятной горечью. Его тогда знатно перекосило, пятнами пошёл, когда застукал нас в паре сантиметров друг от друга. Пальцы током простреливает от касаний к её коже в глубоком вырезе платья.